Лина Кертман. Душа, родившаяся где-то.
Светлой памяти отца -
Льва Ефимовича Кертмана
и безвременно ушедшего мужа -
Михаила Александровича Копысова
ОБ ОДНОМ НЕ ПРОИЗНЕСЕННОМ СЛОВЕ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ (начало)
Мир читательских пристрастий
Марины Цветаевой увлекательно таинствен, полон странных
загадок, парадоксов, противоречий. В этом мире озаряется
новым неожиданным светом попадающий в его орбиту предмет
— так же, как и в земной ее "жизни как она есть"
преображалось все, что глубоко занимало ее ум и душу,
приковывало к себе ее пристальный взгляд.
В этом мире поразительно совмещаются категоричное
утверждение (в ответе на вопрос анкеты) "Евгения
Онегина не любила никогда" и проникновенный подробный
рассказ ("Мой Пушкин") о необыкновенно остром
и ярком первом детском впечатлении от сцены встречи Онегина
и Татьяны в саду, глубоко и самобытно переосмысленном
потом во взрослой жизни и многое в ней — самой жизни!
— определившем...
Такое «совмещение несовместимого» еще острее
ощущается в цветаевском отношении к Достоевскому: "Достоевский
мне в жизни как-то не понадобился" — и гениальные
строки, которых без Достоевского в душе — не могло бы
быть...
О черная гора, Затмившая -
весь свет! Пора - пора -
пора Творцу вернуть билет.
<...> Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз. На
твой безумный мир
Ответ один - отказ
Правда, временной разрыв между резким «отмежеванием»
от Достоевского и этими — почти последними в жизни! —
стихами достаточно велик, и можно предположить, что чем
больше и страшнее становилась "черная гора, затмившая
весь свет" — во внешнем мире и в душе поэта, — тем
более "понадобившимся" становился Достоевский,
и происходило это в тяжелой борьбе вопреки страстному
сопротивлению всей неистребимой жизненной силы Марины
Цветаевой.,.
Цветаевский редкий читательский талант, ее
своеобразнейший дар "ныряния с головой", как
могла бы сказать она сама, в стихи и прозу любимых авторов
и таинственного их преображения под ее пером давно знаком
и дорог всем любящим ее прозу. Мы сами не замечаем, как
и когда это с нами происходит — из любой "страны
поэта", если она приковала к себе Марины Ивановны
внимание и та взялась быть в ней гидом; в какой-то момент
мы неизбежно попадаем в новую и неизвестную "страну
Марины Цветаевой", где "черный злодей"
Пугачев в пушкинской "Капитанской дочке" любит
Гринева трагической отцовской любовью "к невозможному
для него сыну", Татьяна с самого начала "втайне
знала", что Онегин ее не может любить, "и только
потому она его так", а "Могучей страстью очарован,
у берегов остался я..." — означает не страсть к женщине,
а страсть к самому морю, зачарованность "свободной
стихией", от которой поэт на берегу как бы магически
застывает...
Важнейшая сторона цветаевского таланта — страсть
подробно и самобытно углубляться в свои любимые миры —
людей, явлений искусства, в таинственные законы человеческих
отношений, и способность волшебно преображать и переосмыслять
ик, как никто другой, кроме нее, не смог бы...
Но об одной книге, сыгравшей в ее жизни огромную и совершенно
уникальную роль, перечитанной ею множество раз, она так
и не сказала своего Слова, хотя много раз говорила о ней
чаще всего — в письмах к Анне Тесковой , самых доверительных
и исповедальных. Речь идет о трилогии норвежской писательницы Сигрид Унсет "Кристин, дочь
Лавранса" (законченной в 1922 г.), впервые пришедшей
к Марине Цветаевой в 1930 г., в ее 38 лет. В письме, написанном
под первым впечатлением, ощущается радость встречи с книгой
очень родной, говорится о желании сказать свое Слово,
и в самом этом желании раскрывается одна очень важная
цветаевская особенность, связанная с самой сутью ее творческой
природы: "Мне, чтобы о человеке сказать, нужно его
любить пуще всего <...>", и далее: "<...>
о Лагерлеф сказала бы. И о Сигрид Унсет
— читали ли Вы ее? Замечательная книга. Норвежский эпос.
Трилогия <...> Лучшее, что написано о женской доле.
Перед ней — Анна Каренина — эпизод. <...> Когда-нибудь
да эту книгу приобрету! После нее долго ничего не хотелось
читать (окт. 1930 г.).
Два года спустя — просьба: "И вот — внезапное
озарение: кто же мне подарит эти книги (имеются ввиду
три романа о Кристин, составившие трилогию. — Л.К.), как
не Вы. <...> хочу трилогию, чтобы рядом с этой жизнью
шла другая жизнь: моя!" (янв. 1932 г.).
И "по горячему следу благодарности":
"Главная же радость <...>, что почти 600 страниц,
что на так долго радости. Так книгам я радовалась только
в детстве..." (апр. 1932 г.). Проходит еще два года:
"<...> перечитываю каждое лето, — вот уже пятый
раз. Т.е. пятый раз живу ее жизнь" (авг. 1934 г.).
И даже в последнем, прощальном письме к А. Теско-вой,
обреченно уезжая в СССР и зная, что переписка будет поневоле
оборвана: "Так, как Вы, меня никто не любил. Помню
все и за все бесконечно и навечно благодарна <...>.
Спасибо за Lawrens-Tochter , увожу, не расстанусь
никогда..." (июнь 1939 г.).
Думается, что ТАКИЕ слова, в ТАКУЮ минуту
сказанные, обязывают нас пристальнее вглядеться в книгу
Сигрид Унсет, разобраться в сложном родстве мира ее героев
с миром Марины Цветаевой. У человека, который поверхностно
прочтет трилогию о Кристин, может сложиться впечатление,
что трудно найти более чуждые эмоциональные атмосферы,
не имеющие между собой никаких пересечений.
В трилогии "Кристин, дочь Лавранса"
повествование о жизни главной героини — с раннего детства
до смерти — ведется в неторопливом ритме, привычном и
милом сердцам старомодных" читателей романов, воспитанных
на классическом реализме и с недоуменным отчуждением сторонящихся
новомодного" поэтического языка и стиля. Язык Сигрид
Унсет спокойно традиционен, замедленно обстоятелен, полон
отяжеленно вещественных подробностей бытовой жизни женщины,
матери, хозяйки большого поместья, погруженной в заботы
о доме, детях, хозяйстве, здоровье детей и их будущем
благосостоянии. Жизнь героини полна мучительных родов
(подробно описанных), женских и детских долгих болезней.
(Правда, действие происходит в далеком норвежском средневековье
(XIV век), но думается, что все средневековые реалии быта
в этой книге имели для Марины Цветаевой не большее значение,
чем, по ее признанию, имел для нее в "Евгении Онегине"
"быт русского дворянства в первой половине XIX века.
— Нужно же, чтобы люди были как-нибудь одеты").
...Что же приковало внимание гениального поэта
Марины Цветаевой к делам и дням простой женщины Кристин?..
Ведь дистанция, казалось бы, огромна... Правда, по многим
опубликованным в последние десятилетия письмам Марины
Ивановны и воспоминаниям о ней мы теперь многое знаем
о тяжелейшем ее быте, о бесконечных, вынужденно
отдаваемых рынку, готовке обеда, уборке, изнуряющим ум
и душу тревогам и заботам о близких — вместо так тянущего
к себе письменного стола; о той "достоверной посудно-мыльной
луже", в которой проходили годы и годы ее жизни.
Сколько раз она с отчаянием писала об этом самым разным
людям!
"Что я видела в жизни? Вся моя молодость
(с 1917 года) — черная работа <...>. Плита, метла,
деньги (их отсутствие). Вечная нехватка времени <...>.
Не мести, не чистить — вот мое царство небесное. Слишком
скромно? Да. Ибо слишком скверно мое царство земное"
(1926 г.).
Такие горькие признания (все чаще и гуще звучащие
в письмах Марины Цветаевой 30-х годов), конечно, многое
объясняют в том активном душевном соучастии, с каким читала
она в эти годы многие страницы томов трилогии из тех,
какие, возможно, с холодным отчуждением пробежала бы юная
Марина, увлеченная читательница французских романтиков
(с подобным насмешливым отчуждением описывала она в те
годы Максу Волошину отдыхающих в Гурзуфе,
особо выделив одну "даму с колясочкой", которая
"занята только ею" (коляской с младенцем. —
Л.К.) и "почтив" ее характерным комментарием:
"Это, конечно, очень мило, но несколько однообразно").
И все-таки только такое объяснение не способно
прояснить страстную потребность Цветаевой перечитывать
эту книгу и проживать жизнь Кристин еще и еще раз — едва
ли не каждый год из оставшихся ей на земле.
"Я знаю, что я оттуда. Я там все узнаю
(курсив мой. — Л.К.). Я знаю, что и Вы (А.Тескова. — Л.К.)
оттуда, я и Вас там узнаю <...>". "К Вам
бы я приехала домой, в мир Сигрид Унсет и ее героев, не
только в их мир и в их век, но и в их особую душевную
страну, такую же достоверную, как Норвегия на карте"
(янв. 1932 г.).
Думается, из всего сказанного Мариной Цветаевой
на эту тему слова эти — самые узнаваемые" — для всех
любящих неповторимые цветаевские "погружения"...
Это звучит как начало того — не произнесенного — цветаевского
Слова о Сигрид Унсет... Что она там "узнает"?
Что роднит ее душу с этой "страной"? И — почему
она не сказала о ней своего Слова?..
Какой жар души, тонкость интуитивного проникновения
в глубоко скрытое, дар переосмысления, богатство воображения,
опыт счастья и горя всех прожитых лет вложила бы Марина
Цветаева в свое Слово о Сигрид Унсет! С грустным чувством
невозместимой потери могут представить себе это все любящие
ее гениальную прозу...
Что помешало? Простая "невостребованность"
такого Слова? Но Марина Цветаева многое писала, не оглядываясь
на конкретную "востребованность" в пределах
своего Времени, знала, что всему "настанет свой черед".
Что же произошло на этот раз? Здесь мы вступаем
в самую зыбкую, "опасную" область интуитивных
догадок и предположений. И все же рискну высказать свою
версию: это — ненаписанное — Слово о Сигрид Унсет могло
бы получиться настолько обнаженно и конкретно исповедальным,
что даже Марина Цветаева с ее редким бесстрашием в умении
не щадить себя при самораскрытии, в этом — может быть,
единственном в ее жизни случае! — сознательно удержала
себя. Если возможно хоть в какой-то мере обосновать эту
версию или хотя бы объяснить ее суть возможно точнее,
то сделать это можно только косвенным путем, 'издалека...
("Поэт — издалека заводит речь...").
Осознавая всю дерзость предпринимаемой далее
попытки — тем не менее только в ней и заключен смысл данной
работы! — хочу попытаться медленно перечитать книгу Сигрид
Унсет — как бы глазами Марины Цветаевой — и "довообразить",
какие эпизоды и в каком эмоциональном контексте особенно
приковывали к себе ее внимание и тянули перечитывать снова
и снова, что могла она думать и чувствовать, о чем вспоминать,
заново проживая в разные свои годы жизнь Кристин.
Страницы 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 |
