А. А. Ахматовой
Москва, 26-го русского апреля
1921 г.
Дорогая Анна Андреевна!
Так много нужно сказать — и так мало времени! Спасибо
за очередное счастье в моей жизни — “Подорожник”. Не расстаюсь,
и Аля не расстается. Посылаю Вам обе книжечки [Сборники
А. Ахматовой “Четки” и “Белая стая”.], надпишите.
Не думайте, что я ищу автографов, — сколько надписанных
книг я раздарила! — ничего не ценю и ничего не храню,
а Ваши книжечки в гроб возьму — под подушку!
Еще просьба: если Алконост [Издательство, организованное
в 1918 г. в Петрограде] возьмет моего “Красного Коня”
(посвящается Вам) — и мне нельзя будет самой держать корректуру,
— сделайте это за меня, верю в Вашу точность.
Вещь совсем маленькая, это у Вас не отнимет времени. Готовлю
еще книжечку: “Современникам” [Не была издана. Замысел
был реализован лишь в рукописном виде.] — стихи Вам, Блоку
и Волконскому. Всего двадцать четыре стихотворения. Среди
написанных Вам есть для Вас новые.
Ах, как я Вас люблю, и как я Вам радуюсь, и как мне больно
за Вас, и высoко от Вас! — Если были бы журналы, какую
бы я статью о Вас написала! — Журналы — статью — смеюсь!
— Небесный пожар!
Вы мой самый любимый поэт, я когда-то — давным-давно —
лет шесть тому назад — видела Вас во сне, — Вашу будущую
книгу: темно-зеленую, сафьянную, с серебром — “Словеса
золотые”, — какое-то древнее колдовство, вроде молитвы
(вернее — обратное!) — и — проснувшись — я знала, что
Вы ее напишете.
Мне так жалко, что все это только слова — любовь — я так
не могу, я бы хотела настоящего костра, на котором бы
меня сожгли.
Я понимаю каждое Ваше слово: весь полет, всю тяжесть.
“И шпор твоих легонький звон” [Из стихотворения А. Ахматовой
“По твердому гребню сугроба...” (1917).], — это нежнее
всего, что сказано о любви.
И это внезапное — дико встающее — зрительно дикое “ярославец”
[Строки из стихотворения А. Ахматовой “Ты — отступник:
за остров зеленый...” (1917)]. — Какая Русь!
Напишу Вам о книге еще.
Как я рада им всем трем — таким беззащитным и маленьким!
Четки — Белая Стая — Подорожник. Какая легкая ноша — с
собой! Почти что горстка пепла.
Пусть Блок (если он повезет рукопись) покажет Вам моего
Красного Коня. (Красный, как на иконах.) — И непременно
напишите мне, — больше, чем тогда! Я ненасытна на Вашу
душу и буквы.
Целую Вас нежно, моя страстнейшая мечта — поехать в Петербург.
Пишите о своих ближайших судьбах, — где будете летом,
и всё.
Ваши оба письмеца ко мне и к Але — всегда со мной.
МЦ.
31-го русского августа 1921
г.
Дорогая Анна Андреевна! Все эти дни о Вас ходили мрачные
слухи, с каждым часом упорнее и неопровержимей [Слухи
о самоубийстве А. Ахматовой после расстрела Н. Гумилева.].
Пишу Вам об этом, потому что знаю, что до Вас все равно
дойдет — хочу, чтобы по крайней мере дошло верно. Скажу
Вам, что единственным — с моего ведома — Вашим другом
(друг — действие!) — среди поэтов оказался Маяковский,
с видом убитого быка бродивший по картонажу “Кафе Поэтов”
[Кафе было организовано В. В. Каменским и В. Р. Гольдшмидтом
осенью 1917 г. в помещении бывшей прачечной в Настасьинском
переулке (угол Тверской улицы).].
Убитый горем — у него, правда, был такой вид. Он же и
дал через знакомых телеграмму с запросом о Вас, и ему
я обязана второй нестерпимейшей радостью своей жизни (первая
— весть о Сереже, о котором я ничего не знала два года).
Об остальных (поэтах) не буду рассказывать — не потому,
что это бы Вас огорчило: кто они, чтобы это могло Вас
огорчить? — “просто не хочется тупить пера.
Эти дни я — в надежде узнать о Вас — провела в кафе поэтов
— чтo за уроды! чтo за убожества! чтo за ублюдки! Тут
всё: и гомункулусы, и автоматы, и ржущие кони, и ялтинские
проводники с накрашенными губами.
Вчера было состязание: лавр — титул соревнователя в действительные
члены Союза. Общих два русла: Надсон и Маяковский. Отказались
бы и Надсон и Маяковский. Тут были и розы, и слезы, и
пианисты, играющие в четыре ноги по клавишам мостовой...
и монотонный тон кукушки (так начинается один стих!),
и поэма о японской девушке, которую я любил (тема Бальмонта,
исполнение Северянина) —
Это было у моря,
Где цветут анемоны...
И весь зал хором:
Где встречается редко
Городской экипаж...
[Перефразированные строки стихотворения И. Северянина
“Это было у моря...”]
Но самое нестерпимое и безнадежное было то, что больше
всего ржавшие и гикавшие — сами такие же, — со вчерашнего
состязания.
Вся разница, что они уже поняли немодность Северянина,
заменили его (худшим!) Шершеневичем [Шершеневич В. Г.
— поэт-имажинист.].
На эстраде — Бобров, Аксенов, Арго [Арго (Гольденберг
А. М.) — поэт-сатирик и переводчик], Грузинов [Грузинов
И. В. — поэт-имажинист.]. — Поэты.
_______
И — просто шантанные номера...
________
Я, на блокноте, Аксенову: “Господин Аксенов, ради Бога,
— достоверность об Ахматовой”. (Был слух, что он видел
Маяковского.) “Боюсь, что не досижу до конца состязания”.
И учащенный кивок Аксенова. Значит — жива.
________
Дорогая Анна Андреевна, чтобы понять этот мой вчерашний
вечер, этот аксеновский — мне — кивок, нужно было бы знать
три моих предыдущих дня — несказaнных. Страшный сон: хочу
проснуться — и не могу. Я ко всем подходила в упор, вымаливала
Вашу жизнь. Еще бы немножко — я бы словами сказала: “Господа,
сделайте так, чтобы Ахматова была жива!” ...Утешила меня
Аля: “Марина! У нее же — сын!”
________
Вчера после окончания вечера просила у Боброва командировку:
к Ахматовой. Вокруг смеются. “Господа! Я вам десять вечеров
подряд буду читать бесплатно — и у меня всегда полный
зал!”
Эти три дня (без Вас) для меня Петербурга уже не существовало,
— да что Петербурга... Вчерашний вечер — чудо: “Стала
облаком в славе лучей” [Строка из стихотворения А. Ахматовой
“Молитва”.].
На днях буду читать о Вас — в первый раз в жизни: питаю
отвращение к докладам, но не могу уступить этой чести
другому! Впрочем, всё, что я имею сказать, — осанна!
Кончаю — как Аля кончает письма к отцу:
Целую и низко кланяюсь.
МЦ.
Bellevue, 12-го ноября 1926
г.
Дорогая Анна Андреевна,
Пишу Вам по радостному поводу Вашего приезда — чтобы сказать
Вам, что все, в беспредельности доброй воли — моей и многих
— здесь, на месте, будет сделано.
Хочу знать, одна ли Вы едете или с семьей (мать, сын).
Но как бы Вы ни ехали, езжайте смело. Не скажу сейчас
в подробностях Вашего здешнего устройства, но обеспечиваю
Вам наличность всех.
Еще одно: делать Вы всё будете как Вы хотите, никто ничего
Вам навязывать не будет, а захотят — не смогут: не навязали
же мне!
Переборите “аграфию” (слово из какой-то Вашей записочки)
и напишите мне тотчас же: когда — одна или с семьей —
решение или мечта.
Знайте, что буду встречать Вас на вокзале.
Целую и люблю — вот уже 10 лет (Лето 1916 г., Александровская
слобода, на войну уходил эшелон) [В Александрове летом
1916 г. написаны двенадцать стихотворений, обращенных
к А. Ахматовой].
М.
Знаете ли Вы, что у меня сын 1 г<од> 9 мес<яцев>
— Георгий? А маленькая Аля почти с меня? (13 л<ет>).
Ад<рес>: Bellevue (Seine et Oise)
Pres Paris, 31, Boulevard Verdun.
Отвечайте сразу. А адрес перепишите на стенку, чтобы не
потерять. |
