|
Дону Аминадо
VANVES, 31-ГО МАЯ 1938 Г.
Милый Дон Аминадо,
Мне совершенно необходимо Вам сказать, что Вы совершенно
замечательный поэт. Я уже годы от этого высказывания
удерживаюсь — a quoi bon? [1] — но в конце концов, —
несправедливо и неразумно говорить это всем, кроме Вас,
— который, единственный, к этому отнесется вполне серьезно
и, что важнее, — не станет спорить. (Остальные же (дураки)
Вам верят на слово — веселее.)
Да, совершенно замечательный поэт (инструмент) и куда
больше — поэт, чем все те молодые и немолодые поэты,
которые печатаются в толстых журналах. В одной Вашей
шутке больше лирической жилы, чем во всем «на серьёзе».
Я на Вас непрерывно радуюсь и Вам непрерывно рукоплещу
— как акробату, который в тысячу первый раз удачно протанцевал
на проволоке. Сравнение не обидное. Акробат, ведь это
из тех редких ремесел, где всё не на жизнь, а на смерть,
и я сама такой акробат.
Но помимо акробатизма, т. е. непрерывной и неизменной
удачи, у Вас просто — поэтическая сущность, сущность
поэта, которой Вы пренебрегли, но и пренебрежа которой
Вы — больший поэт, чем те, которые на нее (в себе) молятся.
Ваши некоторые шутливые стихи — совсем на краю настоящих,
ну — одну строку переменить: раз не пошутите! — но Вы
этого не хотите, и, ей-Богу, в этом нехотении, небрежении,
в этом расшвыривании дара на дрянь (дядей и дам) — больше
grandezz'ы [2], чем во всех их хотениях, тщениях и «служениях».
Вы — своим даром — роскошничаете.
_______
Конечно, вопрос: могли бы Вы, если бы Вы захотели, этим
настоящим поэтом стать? На деле — стать? (Забудем читателя,
который глуп, и который и сейчас не видит, что Вы настоящий
поэт, и который — заранее — заведомо — уже от вида Вашего
имени — beatemeat et betement [3] — смеется — и смеяться
будет — или читать не будет.)
Быт и шутка, Вас якобы губящие, — не спасают ли они
Вас, обещая больше, чем Вы (в чистой лирике) могли бы
сдержать?
То есть: на фоне — не газеты, без темы дам и драм, которую
Вы повсеместно и неизменно перерастаете и которая Вам
посему бесконечно выгодна, потому что Вы ее бесконечно
— выше — на фоне простого белого листа, вне трамплина
(и физического соседства) пошлости, политика и преступлений
— были бы Вы тем поэтом, которого я предчувствую и подчувствую
в каждой Вашей бытовой газетной строке?
Думаю — да, и все-таки этого — никогда не будет. Говорю
не о даре — его у Вас через край, говорю не о поэтической
основе — она видна всюду — кажется, говорю о Вас, человеке.
И, кажется, знаю: чтобы стать поэтом, стать тем поэтом,
который Вы есть, у Вас не хватило любви — к высшим ценностям;
ненависти — к низшим. Случай Чехова, самого старшего
— умного — и безнадежного — из чеховских героев. Самого
— чеховского.
Что между Вами — и поэтом? Вы, человек. Привычка к шутке,
и привычка к чужой привычке (наклонная плоскость к газетному
читателю) — и (наверное!) лень и величайшее (и добродушное)
презрение ко всем и себе — а может быть, уж и чувство:
поздно (т. е. та же лень: она, матушка!).
Между Вами и поэтом — быт. Вы — в быту, не больше.
Не самообольщаюсь: писать всерьез Вы не будете, но мне
хочется, чтобы Вы знали, что был все эти годы (уже скоро
— десятилетия!) человек, который на Вас радовался, а
не смеялся, и вопреки всем Вашим стараниям — знал Вам
цену.
Рыбак — рыбака видит издалека.
Марина Цветаева.
— А дяди! А дамы! Любящие Вас, потому что невинно убеждены,
что это Вы «Марию Ивановну» и «Ивана Петровича» описываете.
А редактора! Не понимающие, что Вы каждой своей строкой
взрываете эмиграцию! Что Вы ее самый жестокий (ибо бескорыстный
— и добродушный) судья.
Вся Ваша поэзия — самосуд: эмиграции над самой собой.
Уверяю Вас, что (статьи Милюкова пройдут, а...) это
— останется. Но мне-то, ненавидящей политику, ею — брезгующей,
жалко, что Вы пошли ей на потребу.
— Привет! —
_______________________________________________________________________
1. К чему? (фр.).
2. Величия (ит.).
3. Блаженно и глупо (фр.).
|
