|
Эфрон Е. Я. и В. Я.
В Коктебель 9/VII 1911 г. Мелитополь
Вера и Лиля!
Сейчас мы в Мелитополе. Взяли кипятку и будем есть
все то, что вы нам приготовили. Привет.
Милая Лиля и милая Вера, здесь, т.е. в вагоне пахнет
амфорой1, но мы не унываем. Всего
лучшего.
МЦ
__________
Комментарии
Написано на видовой открытке: «Мелитополь. Александровская
ул. и гостиница Конидии».
Первые три строки – рукой С.Я. Эфрона, последние две
– М.И. Цветаевой.
1 – Эвфемизм.
В Коктебель 9 июля 1911 г., Лозовая
Милая Вера и Лиля!
Лозовая. Ем борщ. Почти все, что
дано на дорогу, съедено. Спасибо. Привет
Сережа
Милая Влюблезьяна1, хочется сказать
Вам что-нибудь хорошее, но сейчас отходит поезд. До
другого раза!
Марина
__________
Комментарии
Написано на видовой открытке: «Ст. Лозовая. № 1». Датировано
по почтовому штемпелю.
1 – От шутливого прозвища Е.Я. Эфрон в Коктебеле –
«старая влюбленная обезьяна».
В Коктебель 10 июля 1911 г.
Тула
Еще три-четыре часа и мы в Москве, ехали прекрасно.
Весь провиант уничтожен. Марина чувствует себя хорошо,
я тоже. Спали часов по 25. Пока до Москвы, прощайте.
Привет всем, особый Пра.
Милые Лиля и Вера! Сережа пока ведет себя хорошо –
много спит и ест. Всего лучшего, скоро будем в Москве.
МЦ
__________
Комментарии
Написано на открытке из серии в пользу общин Св. Евгении:
«В. Зарубин. Маки». После названия картины «Маки» - рукой
Цветаевой сделана приписка: «или «Макаки» - каждый из
этих маков был в прежней жизни тем, что Лиля в настоящей».
В Коктебель Самара, 15-го июля 1911 г. (1)
Дорогая Лиленька,
Вот мы и в Самаре. Уезжая из Москвы, я забыла длинное
письмо к Вам. Если Андрей(2) перешлет,
Вы его получите. Сережа здоров и ужасно хорош. Привет
всем. Целую Вас и Веру.
МЦ
Милая Лилюк и Вера! Как у вас сейчас в Коктебеле.
Я страшно счастлив. Целую.
__________
Комментарии
Написано на открытке с цветным изображением «Дикой
кошки».
1 – Цветаева и Эфрон направлялись в Башкирию для лечения
С.Я. Эфрона кумысом.
2 – А.И. Цветаев
Палермо,
2-го апреля/ 21 марта 1912 г.
Христос
Воскресе, милые Лиля и Вера! Желаю Вам лучше провести
праздники, чем это удается нам. Здесь уже несколько
дней холодно, и мы каждый вечер боимся землетрясения.
Сережа
еще не поправился, но вот уже несколько дней много
ест и ложится рано.
Всего
лучшего.
МЭ
Москва, 17-го авг<уста> 1913 г. <В Коктебель>
Милые Лиля и Вера,
Пишу Вам в детской, перед отходом в банк. Ночевала
я в Трехпрудном, где сейчас Ася, Борис и Андрюша [Андрей
Борисович Трухачев (1912 — 1993) — сын А. И. Цветаевой
и Б. С. Трухачева.]. Андрюша очень вырос, с длинными
золотистыми волосами и очень темными серо-зелеными
глазами. Ася с ним и Б<орисом> на зиму едет в
Феодосию.
Сегодня же дам обьявление о доме [Цветаева уехала в
Москву, чтобы сдать на зиму дом в Малом Екатерининском
переулке, поскольку из-за болезни С. Я. Эфрона они
предполагали провести зиму на юге.]. Комната у нас
сдана за 20 р. Дворник очень милый и расторопный, с
пламенной мечтой о хозяине. Сейчас я говорила по тел<ефону> с
Салтыковым. Он трогательно беспокоится о Сереже. Пока
всего лучшего, спешу.
Привет всем. К<а>к Аля? Не позволяйте Груше [Няня
дочери Цветаевой.] уходить с ней далеко и вообще без
вашего ведома.
Скоро напишу еще.
МЭ
19-го авг<уста> 1913г., понед<ельник> <В Коктебель>
Коктебель, т. е. Лосиный Остров.
Милые Лиля и Вера,
Сейчас я у Аси на новой даче до завтра. Завтра — первое
объявление о доме. В Москве — хорошо, свежо, в доме
всё исправно, дворник очень милый, кур всех зарезали,
2 собаки сбежали. Какие-то 2 господина заходили до
моего приезда к дворнику. Один хотел снять дом, другой
— купить. Ася пока здесь, через месяц едет в Феодосию
с Борисом и Андрюшей на всю зиму. Андрюша — очень хорошенький,
с золотистыми длинными волосами и очень темными — серо-зелеными
глазами. Глаза и губы — Асины. Скажите Груше, что мы
его сняли в фотографии в ее костюмчике. Пишите об Але.
Лиля, пож<алуйста>, отодвиньте Алину кроватку
от стены т<a>к, чтобы она не могла достать до
подоконника, где всегда валяются иголки и разная дрянь.
Купается ли она через день по 10-ти мин.? Лучше смотреть
по часам. К<а>к ее зубы? Скажите Груше, что у
меня есть материя ей на платье. Пока всего лучшего,
из Москвы напишу всем. Пока всем привет.
Не позволяйте Груше водить Алю без шляпы. Пожалуйста!
Целую. Пишите
МЭ
Андрюша — совсем большой и очень милый. Совсем другой,
чем Аля.
В Москву
Феодосия, 9-го февраля 1914 г., понедельник
Милые Лиля и Вера,
У нас весна, – вчера ходили без пальто. Чудный теплый ветер, ослепительное море, ослепительные стены домов.
С<ережа> недавно начал заниматься с гимназическим французом [Видимо, с Ш.А. Бленаром.], к<отор>ый живет за городом. Целый ряд довольно безобразных и громадных вилл почти на самом берегу, отделенном от улицы узкой полосой железной дороги. Мы с Асей почти каждый раз ходим провожать С<ережу> и каждый раз не знаем, что делать с этой непередаваемой красотой вечернего моря и вечернего неба над ним.
Ася с апреля думает ехать в Коктебель, нам с С<ережей> придется из-за экзаменов оставаться здесь до первых чисел июля. Где вы обе, вернее каждая из вас, думаете быть летом? Лиля, Вы ненавидите планы и от таких вопросов делаете зловредное лицо, – поэтому я спрашиваю.
Посылаю две карточки Али, – одну вам обеим, другую Пра. Это было месяц назад, с тех пор Аля выросла на сантиметр, а волосы – на два.
В среду будет готова ее новая шубка, вернее осеннее пальто из кудрявого желто-розового плюша с капором и муфтой. Я отчасти живу этой перспективой, – o, misere! [О, убожество! (фр.).]
За этот месяц Аля окончательно научилась ходить – почти не падает и почти бегает. Сейчас она простужена и не выходит. Недавно к ней поступила новая няня – 19-ти лет, высокая, худая, очень тихая и ласковая, кроме того – «наклонная к штунде», к<а>к выразилась дама, дававшая о ней рекомендацию.
Уж не знаю, считать ли это плюсом, или минусом.
Аннету (Лиля, плачьте!) я рассчитала из-за ее постоянного отсутствия в детской и хождения в гости на 12 часов и больше, – последний раз на 16!
У Аси няни меняются с подавляющей быстротой: московская няня уехала из-за «наклонности к эпилепсии», другую муж-солдат снял с места под предлогом смерти матери, третью в настоящее время сбивает мать.
У Андрюши с кормилицами было 10 нянь (за 1 1/2 г.), у Али за 1 г. 5 мес. – 9!
И сколько еще будет!
Лиля, Аля от внутренней подлости разучилась произносить Ваше имя, что с Вашей точки зрения делает ее глупее, чем 4 месяца назад. Вместо прежнего ясного и отчетливого: «Лиля» она говорит «Лля» или к<а>к-то еще хуже. Виновата в этом не я, – я часто напоминаю ей о Вас.
Лиля, громадное спасибо за чудную материю на переплет, – лучшую из всех моих. Свисток Андрюша принял восторженно.
– Дядя и тетя адски поглупели, – оба. [Э.М. и А.Ф. Редлихи. «Дядей» и «тетей» Редлихи приходились В.А. Рогозинскому. Еще в ноябре 1913 г. Волошин писал Ю.Л. Оболенской: «В Феодосии поселились Марина и Сережа. Устроились они на горе у дяди и тетки Рогозинского. Те их уплемяннили. Их точно под крыло курице вместо ее яиц подложили. И об них там заботятся трогательно».]
Он лепечет что-то непонятное, странно поблескивая своими стеклянными глазами. Сюжет его последней картины: ряд кипарисов на темно-синем небе, под кипарисами каменный старик, держащий в руках череп и две кости. [В тексте рисунок двух скрещенных костей.] Рядом со стариком голова девушки, величиной с четырех таких стариков (одна голова!). Белокурые волосы, синие глаза и ярко-розовые щеки. На голове густой креп, а в руке – вместо костей – букет из необычайно пронзительных цветов. Всё это называется: «Продавщица цветов на кладбище». А<лиса> Ф<едоровна> тоже глупа, несмотря на всю свою симпатичность. Напр<имер> она готова часами плакать из-за того, что дядя не съел – вернее не доел – огромной миски с разбухшим в теплой воде крыжовником.
Лиля, сочувствуйте!
Кроме того она невероятно-суетлива и вся дрожит… несмотря на всю свою симпатичность.
О П<етре> Н<иколаевиче> [П.Н. Лампси.] уже не говорю: он окончательно пропах чесноком и записался.
Когда входишь с весенней улицы в его квартиру, сразу качаешься от этого оглушительного запаха чесноку и вечно-закрытых окон. Приходится вспоминать изречение какого-то француза: «Pourquoi l’air est-il bon a campagne? – Parce que les paysans n’ouvrent pas les fenetres». [«Почему в деревне такой чистый воздух? – Потому что жители никогда не открывают окон» (фр.).]
– Но сама Феодосия очаровательна, и я никогда не пожалею, что осталась здесь на зиму.
Всего лучшего. Поцелуйте за меня Пра и передайте ей Алину карточку.
Какие новости в Москве? Кто у Вас бывает? Всё хочу знать.
До свидания.
МЭ
Феодосия, 28-го февраля
1914 г. — пятница.
Милые Лиля и Вера,
Вчера получили окружное свидетельство, может быть, оно
зачтется Сереже, если кто-нибудь похлопочет. Но влиятельных
лиц здесь очень мало и хлопочут они неохотно, — противно
обращаться, тем более, что это все незнакомые.
С<ережа> занимается с 7-ми часов утра до 12-ти
ночи, — что-то невероятное. Очень худ и слаб, выглядит
отвратительно. Шансы выдержать — очень гадательны: директор,
знавший папу и очень мило относящийся к С<ереже>,
и инспектор — по всем отзывам грубый и властный — в
контрах. Кроме того, учителя, выбранные С<ережей>,
никакого отношения к гимназии не имеют. Все это не предвещает
ничего хорошего, и во всем этом виноват П<етр>
Н<иколаевич> [П. М. Лампси], наобещавший бог
весть каких связей и удач.
У нас весенние бури. Ветер сшибает с ног и чуть ли не
срывает крышу. Последние дни мы по утрам гуляем с Максом
— Ася и я. Макс очень мил, приветлив и весел, без конца
рассказывает разные истории, держа нас по 11/2 часа
у входных дверей. — “А вот я еще вспомнил”...
— Але скоро 11/2 года. Посылаю Пра ее карточку. Она
говорит около 70-ти слов, почти все верно — и понимает
почти все повелительные наклонения. Недавно водила ее
к доктору. Сердце и легкие отличные, но есть малокровие.
Доктор прописал железо.
Пока до свидания! Всего лучшего, пишите.
МЭ.
В Москву
Феодосия, 21-го апреля 1914 г., понедельник
Милые Лиля и Вера,
Не могу удержаться написать Вам об Але, – до того она очаровательна и необыкновенна. Сейчас она повторяет почти все слова и говорит фразу, вроде «Аля поет», «мама кушает», «мням-ням будет?», «кот кусается», «вот она!», – «няня, скорей!» – «буба дать» (дай бублик), «Барбос, пошел, гадкий!» – «Кайяд боится!» (Шоколад боится, Шоколад – коктебельская собака, приведенная сюда на жительство Максом). Вообще она говорит весь день, с каждым днем больше.
Всё время целуется, обхватив за шею, играет со мной следующим обр<азом>: повалив меня, начинает петь: «баю-бай, баю-бай!», постукивая по мне куда попало.
Я делаю вид, что сплю, и вдруг с рычанием на нее накидываюсь. Начинается восторженный визг.
С<ережу> она зовет то папой, то Лёвой, научилась у него представлять мартыху: т<а>к же вытягивает лицо и закругляет рот в форме «о».
Идеально-благоразумна: ничего не трогает, кроме своих игрушек и вещей. Часто, входя в комнату, застаешь ее совсем одну, взобравшуюся на постель, или сидящую на своем стульчике. Никогда ничего не рвет – даже бумаги, все ее игрушки в целости.
Голосок у нее низкий, необыкновенно-нежный. Плачет она редко, – почти всегда от страха. Боится до дрожи новых игрушек, стука в дверь, свистка парохода, сильного ветра.
Сегодня напр<имер> ужасно плакала от страха перед зонтиком и т<а>к и не захотела взять его в руки. Вчера у нас был Андрюша. Аля не отходила от него ни на шаг, – но почему? Стоило ему только протянуть руку к какой-н<и>б<удь> вещи (а он трогает, рвет и ломает решительно всё) к<а>к Аля с криком: – «Адюся! Изя!» (нельзя) изо всех сил толкала и тянула его в другую сторону. Она гораздо выше его и с виду старше по крайней мере на полгода. У нее масса новых – летних и зимних – платьев, сшитых у портнихи и отлично сидящих. Новое летнее пальто из коричневого шелкового полотна, с золотыми пуговицами. Все ей идет. Она хорошо бегает вниз и вверх по горке и ужасно радуется, когда говоришь «Идем гулять!» Тотчас же бежит в детскую и, указывая на вешалку, восклицает: «Пато! Сапка!»
На дворе ее окружают собаки, лижут, толкают, иной раз валят на землю.
– «Барбос, пасёл!» «Кайяд, пасёл!»
Посылаю Вере карточку Али и Андрюши, снятую 1 1/2 месяца назад.
– С<ережа> занимается с 6-ти утра до двух ночи, – какое-то безумие. Но с виду не очень плох. Выдержать очень трудно, в этом году какие-то новые правила, вмешивается округ, – вообще – гадость!
Экзамены начинаются 5-го мая, – день нашей встречи три года назад.
– У нас цветет сирень, деревья зелены, трава густая и высокая. В саду чудесно.
Ася 1-го уезжает с Андрюшей в Коктебелью
– Пока всего лучшего, жду письма. Где Вы обе будете летом и кончила ли Лиля экз<амены>?[Е.Я. Эфрон держала выпускные экзамены на историко-филологическом отделении Высших Женских курсов Герье.]
МЭ
P.S. Аля считает до десяти – самостоятельно. | 
