|
Эллису
Париж, 22-го июня 1909
г.
Милый Лев Львович!
У меня сегодня под подушкой были
Aiglon [Орленок (фр.).] и Ваши письма, а сны — о Наполеоне
— и о маме. Этот сон о маме я и хочу Вам рассказать.
Мы встретились с ней на одной из шумных улиц Парижа.
Я шла с Асей. Мама была как всегда, как за год до смерти
— немножко бледная, с слишком темными глазами, улыбающаяся.
Я так ясно теперь помню ее лицо! Стали говорить. Я так
рада была встретить ее именно в Париже, где особенно
грустно быть всегда одной. — “О мама! — говорила я,
— когда я смотрю на Елисейские поля, мне так грустно,
так грустно”. И рукой как будто загораживаюсь от солнца,
а на самом деле не хотела, чтобы Ася увидела мои слезы.
Потом я стала упрашивать ее познакомиться с Лидией Александровной
[Л. А. Тамбурер, познакомившая Эллиса с сестрами Цветаевыми].
— “Больше всех на свете, мама, я люблю тебя, Лидию Александровну
и Эллиса” (“А Асю? — мелькнуло у меня в голове. — Нет,
Асю не нужно!”) “Да, у Лидии Александровны ведь кажется
воспаление слепой кишки”, — сказала мама. — “Какая ты,
мама, красивая! — в восторге говорила я, — как жаль,
что я не на тебя похожа, а на...” хотела сказать “папу”,
но побоялась, что мама обидится, и докончила: “неизвестно
кого! Я так горжусь тобой”. — “Ну вот, — засмеялась
мама, — я-то красивая! Особенно с заострившимся носом!”
Тут только я вспомнила, что мама умерла, но нисколько
не испугалась. — “Мама, сделай так, чтобы мы встретились
с тобой на улице, хоть на минутку, ну мама же!” — “Этого
нельзя, — грустно ответила она, — но если иногда увидишь
что-нибудь хорошее, странное на улице или дома, — помни,
что это я или от меня!” Тут она исчезла. Сколько времени
прошло — я не знаю. Снова шумная улица. Автомобили,
трамваи, омнибусы, кэбы, экипажи, говор, шум, масса
народа. Вдруг я чувствую, что за мной кто-то гонится.
Мама? Но я боюсь, значит не она. Что-то белое настигает
меня, хватает и душит. Перехожу через улицу. Прямо на
меня трамвай. Я ухожу с рельс, иду в противоположную
сторону, а трамвай за мной.
Освободившись наконец от него, вижу насторожившийся
автомобиль, выжидающий, куда я двинусь, чтобы кинуться
за мной. Тут я начинаю понимать, что что-то здесь неладно.
Я вижу, что кто-то узнал наш с мамой уговор и хочет
меня наставить против мамы, хочет, чтобы я, напуганная
преследованием вещей и неприятными неожиданностями,
наконец сказала: “Оставь меня в покое!” Я поняла также,
что мама бессильна предупредить меня и теперь мучается.
Перехожу на другой тротуар. Вечереет. Около стены с
афишами стоят трое людей — маленькая старушонка, ребенок
и старик. Я начинаю говорить о маме, но старуха ничего
не понимает, не слышит. Я начинаю думать, что мне только
кажется, будто я говорю. Вдруг я стою перед ней и шевелю
губами? Как только я это подумала, мне стало ясно, почему
она меня не слышит, но все же я продолжала мысленно
мою фразу. которая кончалась словами “уничтожить”. Моя
старуха в то же мгновение вынимает из кармана мел и
пишет на стене “уничтожить”, то есть не произнесенное
мною слово. Тогда я начинаю расспрашивать ее: “Вы знали
маму? Вы любили ее?” — “Подленькая она была, прилипчивая,
— шипит старушонка, — голубка моя, верь мне”. В ее шепоте
что-то заискивающее, хитрое и вместе с тем робкое. Тогда
я обращаюсь к стоящей за мной барышне — высокой, в голубом
платье и pince-nez — и упавшим голосом спрашиваю ее:
— “А что думаете о маме Вы?” — “У нее было очень много
книг, оттого ей все завидуют”, — неопределенно отвечает
барышня. — “Мама была прямая как веревка, натянутая
на лук! — кричу я звенящим и задыхающимся от негодования
и огромного усилия голосом, — она была слишком прямая.
Согнутый лук был слишком согнут и, выпрямляясь, разорвал
ее!”
Всё исчезает. Светлый вечер у нас в Трехпрудном. В детской,
на Асиной кровати сидит какой-то незнакомый господин
— следователь в голубой рубашке, с огромной, спускающейся
на грудь, черной бородой. У Асиного стола — барышня
в pince-nez. В руках у нее перочинный нож и книга. Не
знаю, под каким предлогом я выхожу из комнаты, спускаюсь
по лестнице и вижу: навстречу ко мне, с трудом поднимаясь
по ступенькам, идет померанцевое деревцо в кадке. Я
толкаю его, но вдруг понимаю, что оно зеленое, милое,
что ему трудно идти вверх, а оно все же идет, что это
— мама! Я обнимаю его тонкий ствол, целую хрупкие листочки.
Внизу, на краю стола в столовой лежит записка, начинающаяся
словами “Дорогая Муся” (так меня звала мама). — “Нет,
это не мама пишет! это не ее почерк, это снова подлог!
Рассматриваю бумажку, и что же — на углу различаю слова,
“следователь по судебным делам”. Значит тот, наверху,
тоже враг. Мчусь по лестнице и еще в дверях кричу: “Это
Вы писали, а не мама, это подло, подло!”
Барышня в pince-nez рассматривает бумажку. Следователь,
видя, что он в моих руках, поднимается с постели и грозно
требует у барышни бумажку, желая уничтожить улику. Она
быстро сует ему в руки книгу, перочинный нож и убегает
вслед за мной. Улики налицо. За следователем поднимается
полиция. Мы на улице. Идет трамвай. Из трамвая высовываются
головы, машут платками. Я на всякий случай отвечаю.
Может быть, среди всех этих фальшивых знаков и есть
один настоящий, мамин. И как бы в награду за храбрость
я вижу на площадке трамвая трех девушек, из которых
левая немножко — о, чуть-чуть! — напоминает маму. Радости
моей нет границ. Я беру ее под руку и вишу сбоку у трамвая.
Ее глаза! Да, да! Она не может принять свой обычный
вид, а то все узнают, но я-то все поняла! Перед нами
идет другой трамвай, и с него свисает повешенный в красном
костюме — может быть следователь.
Опять площадь. Милая барышня в pince-nez, моя помощница,
Улыбается. Я благодарю ее и сжимаю обеими руками ее
маленькую, холодную ручку.
Вот и все. Спасибо за Ваши письма, за письма и за сон.
Милый Чародей, непременно приезжайте в Тарусу. Многое,
многое Вам расскажу.
МЦ.
Москва, 2-го декабря 1910
г.
Милый Эллис,
Вы вчера так внезапно исчезли, — почему? В Мусагете
было очень хорошо. Мне про него даже снились сны. У
меня к Вам просьба: перемените, пожалуйста, в 2-х моих
стихотворениях для альманаха следующие места:
1) Мальчик с розой Написано:Крепко сжал — — Но к губам
его — — Надо:Уронил И к губам его...
2) На бульваре Написано:Ручку сонную разжала — Надо:Ручки
сонные…
Как я отвыкла от людей и разговоров! При малейшем разногласии
с собеседником мне уже хочется уйти, становится так
скверно! В Мусагете много милых и мне симпатичных людей.
Я довольна, что там бываю, но... М. б. папа на несколько
дней уедет в Петербург. Если это будет, — известим Вас.
Будет ли в воскресенье что-нибудь у Крахта [В студии
скульптора К. Ф. Крахта, приятеля Эллиса, проходили
собрания группы поэтической молодежи.]? И в к<отор>ом
часу и что именно? Привет.
МЦ.
А мой сонет?
3-го декабря 1911 г.
Дорогой Эллис,
Будьте поласковее с этой барышней, — это сестра Сережи,
очень интересная и умная.
Забудьте на время о готической девушке с Библией в руках
[На обложке сборника стихов Эллиса “Stigmata” изображена
скульптура девушки с книгой, украшающая стену готического
собора. Автор рисунка — Ася Тургенева.]! С Библией,
к<отор>ую она даже читать не умеет!
Не сердитесь за шутку и будьте помилей с Лилей.
МЦ. |
