|
Волошину М. А.
Москва, 1-го апреля 1911
г.
Многоуважаемый Максимилиан Александрович,
Посылаю Вам Ваши книги.
Travailleur de la mer [Труженики моря (фр.).] u Dumas
куплю завтра же, как обещала. Исполнится ли Ваше предсказание
насчет благословения Вас за эти книги в течение целой
жизни — не знаю.
Это можно будет проверить на моем смертном одре.
Поклон Елене Оттобальдовне, руку подкинутым младенцем
— Вам.
До свидания (с граммофоном) в Коктебеле.
Марина Цветаева.
Гурзуф, 6-го апреля 1911
г.
Многоуважаемый Максимилиан Александрович,
Я смотрю на море — издалека и вблизи, опускаю в него
руки — но все оно не мое, я не его. Раствориться и слиться
нельзя. Сделаться волной?
Но не буду ли я любить его тогда?
Оставаться человеком (или “получеловеком”, все равно!)
— вечно тосковать, вечно стоять на рубеже. Должно, должно
же существовать более тесное ineinander [Здесь: слияние
(нем.).]. Но я его не знаю!
Цветет абрикосовое дерево, море синее, со мной книги...
Читаю сейчас Jean Paul’a “Flegeljahre” [Жан Поль. “Озорные
годы” (нем.).] — бесконечно очаровательную, грустно-насмешливую,
неподдельно романтическую книгу.
Наша дача — “моя” звучит слишком самоуверенно — над
самым морем, к которому ведет бесчисленное множество
лестниц без перил и почти без ступенек. Высота головокружительная.
Приходится все время подбадривать себя строчкой из Бальмонта,
заменяя слово “солнце” словом “море”:
“Я видела море, сказала она,
Что дальше — не все ли равно?!”
Пусть это эстетство, мне оно дороже и ближе чужого
опрощения!
Здесь еще довольно холодно. Сейчас лежала на скале и
читала милые Flegeljahre. Эта скала называется крепостью,
с нее чудный вид на море и Гурзуф.
В надписях на скалах есть что-то или очень пошлое, или
очень трогательное — я еще не решила. Когда решу, буду
или очень нападать на них, или очень защищать. Если
бы только они были немного поумнее!
Я очень сильно загорела — все время сижу без шапки.
Мечтаю о купанье, но оно начинается только в мае. Может
быть, это и есть самое тесное сближение с морем? Предпоследнее,
конечно! Непременно напишите, что Вы об этом знаете.
Общество, выражаясь скромно, не совсем то: господин
с дамой (бывают “дама с господином”, но здесь наоборот),
дама с колясочкой, два неопределенных субъекта — смесь
с<оциал>-д<емократа> с неучем — и все. Есть
еще несколько маленьких детей, но до того грязных, что
вся моя нежность от этого пропадает.
Господин (с дамой) уже старался познакомиться. Рассказывает
о дружбе с одним виноделом, который его угощает, о погоде,
о тоске одиноких прогулок — даму он не считает, — о
своих занятиях по торговой части... Я улыбалась, говорила:
“Да, да... Неужели? Серьезно?” Потом перестала улыбаться,
перестала вскоре отвечать: “Неужели?” — а в конце концов
сбежала.
Мне кажется, он не только никогда ничего не читал, но
и вообще этого не умеет.
Дама (с колясочкой) занята только ею. Это, конечно,
очень мило, но несколько однообразно. Есть еще одно
маленькое женское существо, скучающее о муже и рассказывающее
мне вот уже пять дней (от Москвы до Гурзуфа) свои радости
и печали. Я улыбаюсь, говорю: “Да, да... Неужели? Серьезно?”
— и, кажется, вскоре перестану улыбаться. Но восторг
мой еще не прошел, не думайте!
Всего лучшего, иду гулять.
МЦ.
Адр<ес>: Гурзуф, Генуэзская крепость, дача Соловьевой,
мне.
Р. S. Не были ли Вы в Мусагете и у Крахта? Что нового?
Видели ли Драконну?
Гурзуф, 18-го апреля 1911
г.
Многоуважаемый Максимилиан Александрович,
Пишу Вам под музыку, — мое письмо, наверное, будет грустным.
Я думаю о книгах.
Как я теперь понимаю “глупых взрослых”, не дающих читать
детям своих взрослых книг! Еще так недавно я возмущалась
их самомнением: “дети не могут понять”, “детям это рано”,
“вырастут — сами узнают”.
Дети — не поймут? Дети слишком понимают! Семи лет Мцыри
и Евгений Онегин гораздо верней и глубже понимаются,
чем двадцати. Не в этом дело, не в недостаточном понимании,
а в слишком глубоком, слишком чутком, болезненно-верном!
Каждая книга — кража у собственной жизни. Чем больше
читаешь, тем меньше умеешь и хочешь жить сам.
Ведь это ужасно! Книги — гибель. Много читавший не может
быть счастлив. Ведь счастье всегда бессознательно, счастье
только бессознательность.
Читать все равно, что изучать медицину и до точности
знать причину каждого вздоха, каждой улыбки, это звучит
сентиментально — каждой слезы.
Доктор не может понять стихотворения! Или он будет плохим
доктором, или он будет неискренним человеком. Естественное
объяснение всего сверхъестественного должно напрашиваться
ему само собой. Я сейчас чувствую себя таким доктором.
Я смотрю на огни в горах и вспоминаю о керосине, я вижу
грустное лицо и думаю о причине — естественной — его
грусти, т. е. утомлении, голоде, дурной погоде; я слушаю
музыку и вижу безразличные руки исполняющих ее, такую
печальную и нездешнюю... И во всем так!
Виноваты книги и еще мое глубокое недоверие к настоящей,
реальной жизни. Книга и жизнь, стихотворение и то, что
его вызвало, — какие несоизмеримые величины! И я так
заражена этим недоверием, что вижу — начинаю видеть
— одну материальную, естественную сторону всего. Ведь
это прямая дорога к скептицизму, ненавистному мне, моему
врагу!
Мне говорят о самозабвении. “Из цепи вынуто звено, нет
вчера, нет завтра!”
Блажен, кто забывается!
Я забываюсь только одна, только в книге, над книгой!
Но как только человек начинает мне говорить о самозабвении,
я чувствую к нему такое глубокое недоверие, я начинаю
подозревать в нем такую гадость, что отшатываюсь от
него в то же мгновение. И не только это! Я могу смотреть
на облачко и вспомнить такое же облачко над Женевским
озером и улыбнусь. Человек рядом со мной тоже улыбнется.
Сейчас фраза о самозабвении, о мгновении, о “ни завтра,
ни вчера”.
Хорошо самозабвение! Он на Генуэзской крепости, я у
Женевского озера 11-ти лет, оба улыбаемся, — какое глубокое
понимание, какое проникновение в чужую душу, какое слияние!
И это в лучшем случае.
То же самое, что с морем: одиночество, одиночество,
одиночество.
Книги мне дали больше, чем люди. Воспоминание о человеке
всегда бледнеет перед воспоминанием о книге, — я не
говорю о детских воспоминаниях, нет, только о взрослых!
Я мысленно все пережила, все взяла. Мое воображение
всегда бежит вперед. Я раскрываю еще нераспустившиеся
цветы, я грубо касаюсь самого нежного и делаю это невольно,
не могу не делать! Значит я не могу быть счастливой?
Искусственно “забываться” я не хочу. У меня отвращение
к таким экспериментам. Естественно — не могу из-за слишком
острого взгляда вперед или назад.
Остается ощущение полного одиночества, к<оторо>му
нет лечения. Тело другого человека — стена, она мешает
видеть его душу. О, как я ненавижу эту стену!
И рая я не хочу, где все блаженно и воздушно, — я так
люблю лица, жесты, быт! И жизни я не хочу, где все так
ясно, просто и грубо-грубо! Мои глаза и руки как бы
невольно срывают покровы — такие блестящие — со всего.
Что позолочено — сотрется,
Свиная кожа остается!
[Из сказки X. К. Андерсена “Старый дом”]
Хорош стих?
Жизнь — бабочка без пыли.
Мечта — пыль без бабочки.
Что же бабочка с пылью?
Ах, я не знаю.
Должно быть что-то иное, какая-то воплощенная мечта
или жизнь, сделавшаяся мечтою. Но если это и существует,
то не здесь, не на земле!
Все, что я сказала Вам, — правда. Я мучаюсь, и не нахожу
себе места: со скалы к морю, с берега в комнату, из
комнаты в магазин, из магазина в парк, из парка снова
на Генуэзскую крепость — так целый день.
Но чуть заиграет музыка, — Вы думаете — моя первая мысль
о скучных лицах и тяжелых руках исполнителей?
Нет, первая мысль, даже не мысль — отплытие куда-то,
растворение в чем-то...
А вторая мысль о музыкантах.
Так я живу.
То, что Вы пишите о море, меня обрадовало. Значит, мы
— морские?
У меня есть об этом даже стихи, — как хорошо совпало!
Курю больше, чем когда-либо, лежу на солнышке, загораю
не по дням, а по часам, без конца читаю, — милые книги!
Кончила “Joseph Balsamo” — какая волшебная книга! Больше
всех я полюбила Lorenz’y, жившую двумя такими различными
жизнями. Balsamo сам такой благородный и трогательный.
Благодарю Вас за эту книгу. Сейчас читаю M-me de Tencin,
ее биографию.
Думаю остаться здесь до 5-го мая. Все, что я написала,
для меня очень серьезно. Только не будьте мудрецом,
отвечая, — если ответите! Мудрость ведь тоже из книг,
а мне нужно человеческого, не книжного ответа.
Au revoir. Monsieur mon pere spiritu<e> [До свидания,
мой духовный отец! (фр.)].
Граммофона, м. б., не будет.
МЦ.
<Начало мая 1911 г., Коктебель>
[Стихотворение написано на открытке с видом Феодосии.]
В ответ на стихотворение
Горько таить благодарность
И на чуткий призыв отозваться не сметь,
В приближении видеть коварность
И где правда, где ложь угадать не суметь.
Горько на милое слово
Принужденно шутить, одевая ответы в броню.
Было время, — я жаждала зова
И ждала, и звала. (Я того, кто не шел — не виню).
Горько и стыдно скрываться.
Не любя, но ценя и за ценного чувствуя боль,
На правдивый призыв не суметь отозваться, —
Тяжело мне играть эту первую женскую роль!
МЦ
Феодосия, 8-го июня 1911
г.
Дорогой Макс,
Ты такой трогательный, такой хороший, такой медведюшка,
что я никогда не буду ничьей приемной дочерью, кроме
твоей.
В последний вечер у тебя была тоска, а я думала, что
ты просто злишься, — теперь я раскаиваюсь в своей резкости.
Нужно было подойти к тебе, погладить тебя по лохматой
гриве и сказать: “Ма-акс! Ма-акс!” или: “Кис-кис, кис-кис!”,
тогда ты сразу сделался бы хорошим, настоящим, тем,
кто на все случаи жизни знает только одно утешение —
“Баю бай бай, Медведевы детки”...
Ты не должен меня забывать, я тебя так хорошо понимаю,
особенно... в случае с Верочкой. Но и в другие тоже!
Это лето было лучшим из всех моих взрослых лет, и им
я обязана тебе.
Прими мою благодарность, мое раскаянье и мою ничем не...
заменимую нежность.
МЦ.
<Рукой С. Эфрона:>
Ма-акс!
Привет и поцелуй от твоего дорогого Сережи.
Р. S. Ха-ароший он был!!! Будь здоров. Твой до гроба
Сергей Эфрон.
Потапенка тебя целует.
Самара, 15-го июля 1911 г,
Милый Макс,
Эта открытка напоминает мне тебя и Theophile Gautier
[Теофиль Готье — французский писатель.]. Желаю тебе
чувствовать себя так же хорошо, как я.
МЦ.
<Рукой С. Эфрона:>
Милый Макс!
Мы с Мариной часто вспоминаем твой Коктебель.
Целую Сережа.
Кланяйся от нас Елене Оттобальдовне. Мы ей скоро напишем.
Усень-Ивановский завод,
26-го июля 1911 г
Дорогой Макс,
Если бы ты знал, как я хорошо к тебе отношусь!
Ты такой удивительно-милый, ласковый, осторожный, внимательный.
Я так любовалась тобой на вечере в Старом Крыму, — твоим
участием к Олимпиаде Никитичне [Сербинова О. Н. — певица,
жительница Старого Крыма.], — твоей вечной готовностью
помогать людям.
Не принимай все это за комплименты, — я вовсе не считаю
тебя какой-нибудь ходячей добродетелью из общества взаимопомощи,
— ты просто Макс, чудный, сказочный Медведюшка. Я тебе
страшно благодарна за Коктебель, — pays de redemption
[Страна искупления (фр.).], как называет его Аделаида
Казимировна [Герцык А. К.], и вообще за все, что ты
мне дал. Чем я тебе отплачу? Знай одно, Максинька: если
тебе когда-нибудь понадобится соучастник в какой-нибудь
мистификации, позови меня... Если она мне понравится,
я соглашусь. Надеюсь, что другого конца ты не ожидал?
Я опять принялась за Jean Paul'a — y него чудные изречения,
напр<имер>: Так же нелепо судить мужчину по его
знакомым, как женщину по ее мужу.
Нравится? Но не это в нем главное, а удивительная смесь
иронии и сентиментальности. К тому же он ежеминутно
насмехается над читателем, вроде Th. Gautier.
Что ты сейчас “читаешь? Напиши мне по-настоящему или
совсем не пиши.
Последнее мне напоминает один случай из нашего детства.
“Он был синеглазый и рыжий”, т. е. один чудный маленький
мальчик в Nervi долго выбирал между Асей и мной и в
конце концов выбрал меня, потому что мы тогда уехали.
В Лозанне мы с ним переписывались обе, и однажды Ася
получает от него такое письмо: “Пиши крупнее или совсем
не пиши”.
Загадываю сейчас на тебя по “Джулио Мости” — драматической
фантазии в 4-х дейст<виях> с интермедией, в стихах.
Сочинение Н. К., 1836 г.
1. Твое настоящее:
Чем оправдаешь честного Веррино?
2. Твое будущее:
Я у него была: он предлагал
Какую-то свободную женитьбу.
Не моя вина, что выходят глупости!
Загадываю Лиле [Е. Я. Эфрон.].
1. Ее настоящее:
И отпусти ей грех, когда возможно,
И просвети ее заблудший разум,
Но не карай несчастную!
2. Ее будущее:
И может быть, вдвоем гораздо больше
Найдешь источников богатства.
1. Верино настоящее [В. Я. Эфрон]:
Готова ль ты свое оставить место
И домом управлять?
2. Верино будущее:
Что за история! Совсем одета
Так рано! Не спала, — постель в порядке...
Максинька, об одном тебя прошу: никого из людей не вталкивай
в окно сестрам, как — помнишь? — втолкнул меня. Мне
это будет страшно обидно. М. б. ты на меня за что-нибудь
сердишься и тебе странно будет читать это письмо, —
тогда читай все наоборот. МЦ.
Адр<ес>: Усень-Ивановский завод. Уфимской губ<ернии>,
Белебеевского уезда, Волостное правление, мне.
Р. S. Пиши скорей, почта приходит только два раза в
неделю и письма идут очень долго.
Скажи Елене Оттобальдовне, что я очень, очень ее люблю,
Сережа тоже.
Страницы 1 2 3 4 | 
