|
Волошину М. А.
Palermo, 4-го апреля 1912
г.
[Написано на видовой открытке: “Monreale — Duomo — Internо”
(“Монреале — Кафедральный собор — Интерьер”).]
Милый Макс, Христос Воскресе!
Где ты сейчас, по-прежнему ли <…> целыми днями?
Скоро ли собираешься в Коктебель или пришли мне какие-н<и>б<удь> стихи. Знаешь
новость? Ася после Пасхи венчается с факиром [Б. С.
Трухачевым].
Мы живем на 4-ом этаже, у самого неба. В нашем дворе
старинный фонтан с амуром. Мы много снимаем.
Будь т<а>к мил, узнай мне поскорей адр<ес>
Аделаиды Казимировны, очень тебя прошу!
Привет Пра.
МЭ
Адр<ес> Italie Palermo Via Allora Hotel Patria,
№ 18, мне.
Москва, 10-го марта 1913 г.
[С начала декабря 1912 г. М. А. Волошин и Е. О. Кириенко-Волошина
жили в Москве в квартире, нанятой сестрами Эфрон, —
Кривоарбатский переулок, дом 13, квартира 9.]
Милый Макс,
Конечно, делай, к<а>к хочешь, но я бы на твоем
месте не давала книг [Брошюра Волошина “О Репине”, вышедшая
под маркой издательства “Оле-Лукойе”] Бурлюку на “льготных
условиях”. Если уж на то пошло, пришли его к нам, в
склад. Мы сделаем ему уступку в 25 %. Т. е. вместо 50-ти,
он заплатит 35 к<опеек>. Это Пра мне прочла открытку
Бурлюка. Всего лучшего, до свидания в среду.
МЭ
<Приписка M. Кювилье:>
Милый Макс, не забудьте, что я прихожу завтра в 31/2
или в 4. Спокойной ночи. Майя
Феодосия, 27-го декабря
1913 г.
Милый Макс,
Спасибо за письмо и книжечку Эренбурга. О Сережиной
болезни: присутствие туберкулеза на вырезанном отростке
дало нам повод предположить его вообще в кишечнике.
— Вот все данные, — 20-го С<ережа> уехал в Москву.
Сегодня получила от него письмо: Лиля в Петербурге,
все остальные в Москве, кроме Аси Жуковской. Завтра,
или послезавтра С<ережа> приезжает, 30-го мы с
Асей говорим стихи на каком-то вечере “pour les noyes”
[“Для утонувших” (фр.). — на балу в пользу погибающих
на водах.] (как я объяснила Blennard’y — [Бленар Шарль
Альбертович, преподаватель феодосийского училища.]).
А 31-го думаем приехать к тебе встречать Новый год,
если только С<ережа> не слишком устанет с дороги.
П<етр> Н<иколаевич> [П. Н. Лампси, знакомый
М. Волошина, внук художника И. К. Айвазовского.] уехал
куда-то на три дня. Макс, напиши мне, пожалуйста, адр<ес>
Эренбурга, — надо поблагодарить его за книгу.
Всего лучшего, — не уезжаешь ли ты куда-нибудь на Новый
год?
МЭ.
Москва, 7-го августа 1917
г.
Дорогой Макс,
У меня к тебе огромная просьба: устрой Сережу в артиллерию,
на юг. (Через генерала Маркса? [Маркс Никандр Александрович
генерал-лейтенант, возглавивший летом 1917 г. штаб Одесского
военного округа, был давним другом М. Волошина.]) Лучше
всего в крепостную артиллерию, если это невозможно —
в тяжелую. (Сначала говори о крепостной. Лучше всего
бы — в Севастополь.)
Сейчас Сережа в Москве, в 56 пехотном запасном полку.
Лицо, к которому ты обратишься, само укажет тебе на
форму перехода.
Только, Макс, умоляю тебя — не откладывай.
Пишу с согласия Сережи.
Жду ответа.
Целую тебя и Пра.
МЭ.
(Поварская, Борисоглебский пер<еулок>, д<ом>
6, кв<артира> 3.)
Москва, 9-го августа 1917
г., среда.
Милый Макс,
Оказывается — надо сделать поправку. Сережа говорит,
что в крепостной артиллерии слишком безопасно, что он
хочет в тяжелую [Я о крепостной написала тебе с чужих
слов, не знала разницы (примеч. М. Цветаевой).].
Если ты еще ничего не предпринимал, говори — в тяжелую,
если дело уже сделано и неловко менять — оставь так,
как есть. Значит, судьба.
Сереже очень хочется в Феодосию, он говорит, что там
есть тяжелая артиллерия.
Милый Макс, если можно — не откладывай, я в постоянном
страхе за Сережину судьбу. — И во всяком случае тяжелая
артиллерия где бы то ни было лучше пехоты.
Скажи Пра, что я только что получила ее письмо, что
завтра же ей отвечу, поблагодари ее.
Сегодня у меня очень занятой день, всё мелочи жизни.
В Москве безумно трудно жить, как я бы хотела перебраться
в Феодосию! — Устрой, Макс, Сережу, прошу тебя, как
могу.
Целую тебя и Пра.
Недавно Сережа познакомился с Маргаритой Васильевной
[М. В. Сабашникова, художница и поэтесса.], а я — с
Эренбургом. Вспомнила твой рассказ об epilatoire [Удаляющий
волосы (фр.).] — и потому — не доверяла. У нас с ним
сразу был скандал, у него отвратительный тон сибиллы.
Потом это уладилось.
Сереже Маргарита Васильевна очень понравилась, мне увидеться
с ней пока не довелось.
МЭ.
— Макс! Ты может быть думаешь, что я дура, сама не знаю,
чего хочу, — я просто не знала разницы, теперь я уже
ничего менять не буду. Но если дело начато — оставь,
как есть. Полагаюсь на судьбу.
Сережа сам бы тебе написал, но он с утра до вечера на
Ходынке, учит солдат, или дежурит в Кремле. Так устает,
что даже говорить не может.
______
<Рукой С. Эфрона>
Милый Макс, ужасно хочу, если не Коктебель, то хоть
в окрестности Феодосии. Прошу об артиллерии (легкая
ли, тяжелая ли — безразлично), потому что пехота не
по моим силам. Уже сейчас-сравнительно в хороших условиях
— от одного обучения солдат — устаю до тошноты и головокружения.
По моим сведениям — в окрестностях Феодосии артиллерия
должна быть. А если в окрестностях Феодосии нельзя,
то куда-нибудь в Крым — ближе к Муратову или Богаевскому
[Муратов Павел Павлович — искусствовед, писатель. Богаевский
К. Ф. — живописец].
— Жизнь у меня сейчас странная и не без некоторой приятности:
никаких мыслей, никаких чувств, кроме чувства усталости
— опростился и оздоровился. Целыми днями обучаю солдат-маршам,
военным артикулам и пр. В данную минуту тоже тороплюсь
на Ходынку.
Буду ждать твоего ответа, чтобы в случае неудачи предпринять
что-либо иное. Но все иное менее желательно — хочу в
Феодосию!4
Целую тебя и Пра. Пра напишу отдельно.
Сережа.
Москва, 24-го августа
1917 г.
Дорогой Макс,
Я еду с детьми в Феодосию. В Москве голод и — скоро
— холод, все уговаривают ехать. Значит, скоро увидимся.
Милый Макс, спасибо за письмо и стихи. У меня как раз
был Бальмонт, вместе читали.
Макс, необходимо употребить твой последний ход [М. Волошиным
в письме от 13 августа 1917 г. предлагал обратиться
к Б. В. Савинкову, в то время назначенному помощником
военного министра Временного правительства.], п. ч.
в Москве переход из одной части в другую воспрещен.
Но с твоим ходом это вполне возможно. Причина: здоровье.
Сережа — блестящее подтверждение.
Макс, поцелуй за меня Пра, скоро увидимся. Пишу Асе,
чтоб искала мне квартиру. Недели через 2 буду в Феодосии.
МЭ.
Москва. 25-го августа
1917 г.
Дорогой Макс,
Убеди Сережу взять отпуск и поехать в Коктебель. Он
этим бредит, но сейчас у него какое-то расслабление
воли, никак не может решиться. Чувствует он себя отвратительно,
в Москве сыро, промозгло, голодно. Отпуск ему, конечно,
дадут. Напиши ему, Максинька! Тогда и я поеду, — в Феодосию,
с детьми. А то я боюсь оставлять его здесь в таком сомнительном
состоянии.
Я страшно устала, дошла до того, что пишу открытки.
Просыпаюсь с душевной тошнотой, день как гора. Целую
тебя и Пра. Напиши Сереже, а то — боюсь — поезда встанут.
МЭ.
Москва 21-гo нoября
/4-го дек. 1920 г.
Дорогой Макс!
Послала тебе телеграмму (через Луначарско<го>)
и письмо (оказией). И еще писала раньше через грузинских
поэтов — до занятия Крыма.
Дорогой Макс, умоляю тебя, дай мне знать, — места себе
не нахожу, — каждый стук в дверь повергает меня в ледяной
ужас, — ради Бога!!!
Не пишу, потому что не знаю, где и как и можно ли.
Передай это письмо Асе. Недавно ко мне зашел Е. Л. Ланн
(приехал из Харькова), много рассказывал о вас всех.
Еще — устно — знаю от Э<ренбур>га. Не трогаюсь
в путь, потому что не знаю, что меня ждет. Жду вестей.
Поцелуй за меня дорогую Пра, как я счастлива, что она
жива и здорова! Скажи ей, что я ее люблю и вечно вспоминаю.
Всех вас люб<лю), дорогой Максинька, а Пра больше
всех. Аля ей — с последней оказией — написала большое
письмо.
Я много пишу. Последняя вещь — большая — Царь-Девица.
В Москве азартная жизнь, всяческие страсти. Гощу повсюду,
не связана ни с кем и ни с чем. Луначарский — всем говори!
— чудесен. Настоящий рыцарь и человек.
Макс! Заклинаю тебя — с первой возможностью — дай знать,
не знаю, какие слова найти.
Очень спешу, пишу в Тео [Театральный отдел Народного
комиссариата просвещения] — среди шума и гама — случайно
узнала от Э<ренбур>га, что есть оказия на юг.
Ну, будь здоров, целую всех Вас нежно, люблю, помню
и надеюсь.
МЦ.
Москва, 14-го русск.
марта 1921 г.
Дорогой Макс!
Только сегодня получила твое письмо, где ты мне пишешь
о Соне. В настоящую минуту она уже должна быть на воле
[В Крыму прошли аресты, в т.ч. Софьи Парнок и Аделаиды
Герцык, которые находились в Судаке], ибо еще вчера
(знала раньше из Асиных писем) Б. К. 3<айц>ев
был у К<аме>нева, и тот обещал телеграфировать.
Речь была также об А<делаиде> К<азимировне>.
— Дело верное, Б<орис> К<онстантинович>
поручился.
Обо мне ты уже наверное знаешь от Аси, повторяю вкратце:
бешено пишу, это моя жизнь. За эти годы, кроме нескольких
книг стихов, пьесы: “Червонный Валет” (из жизни карт),
“Метель” (новогодняя харчевня в Богемии, 1830 г. — случайные),
“Приключение” (Казанова и Генриэтта), “Фортуна” (Лозэн-младший
и все женщины), “Конец Казановы” (Казанова 73 лет и
дворня, Казанова 73 л<ет> — и знать, Казанова
73 лет — и девочка 13 лет. Последняя ночь Казановы и
столетия). — Две поэмы: Царь-Девица — огромная — вся
сказочная Русь и вся русская я, “На красном коне” (Всадник,
конь красный как на иконах) и теперь “Егорушка” — русский
Егорий Храбрый, крестьянский сын, моя последняя страсть.
— Вся довременная Русь. — Эпопея.
Это моя главная жизнь. О людях — при встрече. Много
низости. С<ережа> в моей жизни — как сон.
О тех, судьбы которых могут быть тебе дороги: А. Белый
за городом, беспомощен, пишет, когда попадает в Москву,
не знает с чего начать, вдохновенен, затеял огромную
вещь — автобиографию — пока пишет детство. — Изумительно.
— Слышала отрывки в Союзе Писателей. — Я познакомила
с ним Ланна. Это было как паломничество, в тихий снежный
день — куда-то в поля.
Из поэтов, кажется, не считая уехавшего Б<альмон>та,
не служили только мы с ним. (Еще П<астер>нак.)
Есть у нас лавка писателей: Б<ердяе>в, Ос<ор>гин,
Гр<иф>цов, Дж<ивеле>гов [Бердяев Н. А.,
философ. Осоргин (Ильин) М. А., писатель, критик. Грифцов
Б. А., литературовед, искусствовед, переводчик, Дживелегов
А. К., театральный критик, искусствовед. Лавка писателей
— книготорговое предприятие на паях], — всех дешевле
продают, сочувственны, человечны. Сейчас в Москве миллиард
поэтов, каждый день новое течение, последнее: ничевоки.
Читаю в кафе, из поэтов особенно ни с кем не дружу,
любила только Б<альмон>та и Вячеслава <Иванова>,
оба уехали, эта Москва для меня осиротела. Ф. С<оло>губ
в П<етербур>ге не служит, сильно бедствует, гордец.
Видела его раз на эстраде — великолепен. Б<рю>сов
— гад, — существо продажное (уж и покупать перестали,
— должно быть дешево просит!) и жалкое, всюду лезет,
все издеваются. У него и Адалис был ребенок, умер.
Сейчас в Москве М<андельшта>м, ко мне не идет,
пишет, говорят, прекрасные стихи. На днях уехал за границу
Э<ренбур>г, мы с ним дружили, он был добр ко мне,
хотя в нем мало любви. Прощаю ему все за то, что его
никто не любит. Скоро уезжают 3<ай>цевы. Какой
она изумительный человек! [В. А. Зайцева, жена Б. К.
Зайцева. Зайцевы много помогали Цветаевой в 20-е годы.]
Только сейчас я ее увидела во весь рост.
— Москва пайковая, деловая, бытовая, заборы сняты, грязная,
купола в Кремле черные, на них вороны, все ходят в защитном,
на каждом шагу клуб — студия, — театр и танец пожирают
всё. — Но — свободно, — можно жить, ничего не зная,
если только не замечать бытовых бед.
Я, Макс, уже ничего больше не люблю, ни-че-го, кроме
содержания человеческой грудной клетки. О С<ереже>
думаю всечасно, любила многих, никого не любила.
Нежно целую тебя и Пра. Лиля и Вера в Москве, служат,
здоровы, я с ними давно разошлась из-за их нечеловеческого
отношения к детям, — дали Ирине умереть с голоду в приюте
под предлогом ненависти ко мне. Это — достоверность.
Слишком много свидетелей.
Ася Ж<уков>ская вышла замуж за еврея — доктора
[Серейский М. Я., врач-психиатр.]. С Ф<ельдштей>нами
не вожусь, были в прошлом году в большой передряге.
Милый Макс, буду бесконечно рада, если напишешь мне
через <sic>, тогда очень скоро получу письмо.
Передай Пра, что я ее помню и люблю и мечтаю о встрече
с ней — Такой второй Пра нету!
М.
— Сейчас в М<оскве> Бялик [Бялик Хаим Нахман —
еврейский поэт]. — Еврейский театр “Габима”, реж<иссер>
— Станиславский. Играют на древнееврейском.
<Приписки на полях:>
Дружу еще со С<тепу>ном [Степун Ф. А. — писатель,
философ, литературный критик.] и В<олкон>ским.
Ст<еп>ун за городом, пишет роман, В<олкон>ский
бедствует и пишет замечательную книгу: “Воспоминания”,
другая Д<екабрис>ты уже готова.
Нежно-нежно поцелуй за меня А<делаиду> К<азимировну>
и Е<вгению> К<азимировну> [Е. К. Герцык
— переводчица и критик, сестра А. Герцык.].
Только что узнала, что Вера Э<фрон> через месяц
ожидает ребенка. Эва с детьми за границей.
Посылаю тебе 10 экз<емпляров> Репина [Вероятно,
книгу М. Волошина “О Репине”, вышедшую в домашнем издательстве
С. Эфрона и М. Цветаевой “Оле-Лукойе” в 1913 г.] — может
быть понадобятся?
Москва, 7-го р<усского>
ноября 1921 г.
Мой дорогой Макс!
Оказия в Крым! Сразу всполошилась, бросила все дела,
пишу.
Во-первых, долг благодарности и дань восторга — низкий
поклон тебе за С<ережу>. 18-го января 1922 г.
(через два месяца) будет четыре года, как я его не видела.
И ждала его именно таким. Он похож на мою мысль, поэтому
— портрет точен. Это моя главная радость, лучшее, что
имею, уеду — увезу, умру — возьму.
Получив твои письма, подняли с Асей бурю. Ася читала
и показывала их всем, в итоге дошло до Л<уначар>ского,
пригласил меня в Кремль. С Кремлем я рассталась тогда
же, что и с Сережей, часто звали пойти, я надменно отвечала:
“Сама поведу”. Шла с сердцебиением. Положение было странно,
весь случай странен: накануне дочиста потеряла голос,
ни звука, — только и! (вроде верхнего си (si) Патти!).
Но не пойти — обидеть, потерять право возмущаться равнодушием,
упустить Кремль! — взяла в вожатые В<олькен>штейна
(“Калики” — услужливая академическая бездарность).
После тысячи недоразумений: его ложноклассического пафоса
перед красноармей<цем> в будке (никто не понимал
моего шепота: явления его!) и пр<очего> — зеленый
с белым Потешный дворец. Ни души. После долгих звонков
— мальчишка в куцавейке, докладывает. Ждем. Большая
пустая белая дворянская зала: несколько стульев, рояль,
велосипед. Наконец, через секретаря: видеться вовсе
не нужно, пусть т<овари>щ напишет. Бумаги нет,
чернил тоже. Пишу на чем-то оберточном, собственным
карандашом. Доклад, ввиду краткости, слегка напоминающий
декрет: бонапартовский, в Египте. В<олькен>штейн
(муж Сони) через плечо подсказывает. Я злюсь. — “Соню!
Соню-то!”. Я: — “А чччерт! Мне Макс важней!”. — “Но
С<офья> Я<ковлевна> — женщина и моя бывшая
жена!”. — “Но Макс тоже женщина и мой настоящий (indicatif
present [Указательное настоящее (время) (фр.).)] друг!”.
Пишу про всех, отдельно Судак и отдельно К<окте>бель.
Дорвалась, наконец, до Вас с Пра: “больные, одни в пустом
доме”... — и вдруг иронический шип В<олькен>штейна:
“Вы хотите, чтоб их уплотнили? Если так, Вы на верном
пути!”. Опомнившись, превращаю эти пять слов в тайнопись.
Доклад кончен, уже хочу вручить мальчишке и вдруг: улыбаюсь,
прежде чем осознаю! Упоительное чувство: “en presence
de quelqu'un” [Чьего-то присутствия (фр.).]. Ласковые
глаза: “Вы о голодающих Крыма? Все сделаю!”. Я, вдохновенным
шипом: — “Вы очень добры”. — “Пишите, пишите, все сделаю!”.
Я, в упоении: “Вы ангельски добры!”. — “Имена, адреса,
в чем нуждаются, ничего не забудьте — и будьте спокойны,
все будет сделано!”. Я, беря его обе руки, самозабвенно:
“Вы ц<арст>венно добры!”. Ах, забыла! На мое первое
“добры” он с любопытством, верней любознательностью,
спросил (осведомился): — “А Вы всегда так говорите?”.
И мой ответ: “Нет, только сегодня, потому что Вы позвали!”.
Ласков, как сибирский кот (не сибирский ли?), люблю
нежно. Говорила с ним в первый раз. Ася все эти дни
вела денежную кампанию, сейчас столько богатых! все
торгуют. Кажется, на твою долю выпадает м<иллио>н,
от нас с Асей только сто т<ысяч> (сверх м<иллио>на),
я знаю, что это — ничто, это мы, чтоб устыдить наших
богатых сотоварищей; нужно действовать самыми грубыми
средствами: оглушать, — тогда бумажники раскрываются.
Дай Бог, чтоб все дошло и чтоб это вас с Пра немножко
вызволило
_________.
М. И. К<узнецо>ва, наконец, устроилась, — в Летучей
Мыши [“Летучая мышь” — театр-кабаре Н. Ф. Балиева].
Играет “Женщину-змею” [Трагическая сказка для театра
Карло Гоцци] (подходит? у нее ведь змеиные глаза!).
С Майей [М. П. Кудашевой-Кювилье.] вижусь редко: дружит
с Акс<еновым> (рыжая борода) и Бобровым [Аксенов
И. А. — поэт, искусствовед. Бобров С. П. — писатель,
поэт, критик], с к<оторы>ми не дружу. Меня почему-то
боится. А я вся так в С<ереже>, что духу нет подымать
отношения. Все, что не необходимо, — лишне. Так я к
вещам и к людям. Согласен ли? Я вообще закаменела, состояние
ангела и памятника, очень издалека. Единственное мое
живое (болевое) место — это С<ережа>. (Аля — тот
же С<ережа>.) Для других (а все — другие!) делаю,
что могу, но безучастно. Люблю только 1911 г<од>
— и сейчас, 1920 г<од> (тоску по С<ереже>
— весть — всю эпопею!). Этих 10-ти лет как не было,
ни одной привязанности. Узнаешь из стихов. Любимейшие
послать не решаюсь, их увез к С<ереже> — Э<ренбур>г.
Кстати, о Э<ренбур>ге: он оказался прекрасным
другом: добрым, заботливым, не словесником! Всей моей
радости я обязана ему [Эренбургу удалось узнать о местопребывании
С. Я. Эфрона и сообщить об этом М. Цветаевой]. Собираюсь.
Обещают. Это моя последняя ставка. Если мне еще хочется
жить здесь, то из-за С<ережи> и Али, я так знаю,
что буду жить еще и еще. Но С<ережу> мне необходимо
увидеть, просто войти, чтоб видел, чтоб видела. “Вместо
сына”, — так я бы это назвала, иначе ничто не понятно.
О М<оск>ве. Она чудовищна. Жировой нарост, гнойник.
На Арбате 54 гастр<ономических> магазина: дома
извергают продовольствие. Всех гастр<ономических>
магаз<инов> за последние три недели 850. На Тверской
гастрономия “L'Estomac” [Желудок (фр.).]. Клянусь! Люди
такие же, как магазины: дают только за деньги. Общий
закон — беспощадность. Никому ни до кого нет дела. Милый
Макс, верь, я не из зависти, будь у меня миллионы, я
бы все же не покупала окороков. Все это слишком пахнет
кровью. Голодных много, но они где-то по норам и трущобам,
видимость блистательна.
__________
Макс, а вот веселая история: в Тифлисе перед б<ольшеви>ками
были схоронены на кладбище шесть гробов с монпасье.
Священники пели, родные плакали. А потом б<ольшеви>ки
отрыли и засадили и священников, и родных. Достоверность.
__________
О литераторах и литературе я тебе уже писала. Та же
торговля. А когда не торгующие (хотя и сидящие за прилавком),
как Бердяев, открывают рот, чтоб произнести слово “Бог”,
у меня всю внутренность сводит от скуки, не потому,
что “Бог”, а потому, что мертвый Бог, не растущий, не
воинствующий, тот же, что, скажем, в 1903 г<оду>,
— Бог литературных сборищ.
_________
Только что письмо от Э<ренбур>га: почтой из Берлина.
Шло десять дней. Утешает, обнадеживает, С<ережа>
в Праге, учится, Э<ренбур>г обещает к нему съездить.
Завтра отправляю письмо С<ереже>, буду писать
о тебе. Писала ли я тебе в прошлый раз (письмо с М<инд>линым)
о большой любви С<ережи> к тебе и Пра: “Мои наезды
в К<окте>бель были единственной радостью всех
этих лет, с Максом и Пра я совсем сроднился”. Спасибо
тебе. Макс, за С<ережу> — за 1911 г<од>
и 1920 г<од>!
Какова будет наша следующая встреча?
Думаю, не в России. Хочешь в Париже? На моей Rue Bonaparte?
[Улица Бонапарта (фр.).]
Герцыкам посылаю другие стихи, если доведется — прочти.
Лучшей моей вещи ты не знаешь, “Царь-Девицы”. У меня
выходят две книжки: “Версты” (стихи) и “Феникс” (конец
Казановы, драматическая сцена). В случае моего отъезда
их перешлет тебе Ася. Ася живет очень трудно, хуже меня!
Героична, совсем забыла: я. Всем настоящим эти годы
во благо!
Поцелуй за меня Пра, прочти ей мое письмо, не пишу ей
отдельно, потому что нет времени, поздно предупредили.
Будь уверен, милый Макс, что неустанно с Асей будем
измышлять всякие способы помочь Вам с Пра. Живя словом,
презираю слова. Дружба — дело.
Обнимаю и целую тебя и Пра.
М.
Страницы 1 2 3 4 |
