|
Л. В. Веприцкой
9-ГО ЯНВАРЯ 1940 Г. ГОЛИЦЫНО, БЕЗВЕСТНЫЙ ПЕРЕУЛОК, ДОМ
С ТРЕМЯ КРАСНЫМИ ЗВЕЗДОЧКАМИ, 40 ГР‹АДУСОВ› МОРОЗА,
Дорогая Людмила Васильевна,
Это письмо Вам пишется (мысленно) с самой минуты Вашего
отъезда. Вот первые слова его (мои — Вам, когда тронулся
поезд):
— С Вами ушло все живое тепло, уверенность, что кто-то
всегда (значит — и сейчас) будет тебе рад, ушла смелость
входа в комнату (который есть вход в душу). Здесь меня,
кроме Вас, никто не любит, а мне без этого холодно и
голодно, и без этого (любви) я вообще не живу.
О Вас: я вам сразу поверила, а поверила, потому что
узнала — свое. Мне с Вами сразу было свободно и надежно,
я знала, что Ваше отношение от градусника — уличного
— комнатного — и даже подмышечного (а это — важно!)
не зависит, с колебаниями — не знакомо. Я знала, что
Вы меня приняли всю, что я могу при Вас — быть, не думая
— как тo или иное воспримется — истолкуется — взвесится
— исказится. Другие ставят меня на сцену (самое противоестественное
для меня место) — и смотрят. Вы не смотрели, Вы — любили.
Вся моя первая жизнь в Голицыне была Вами бесконечно
согрета, даже когда Вас не было (в комнате) я чувствовала
Ваше присутствие, и оно мне было — оплотом. Вы мне напоминаете
одного моего большого женского друга, одно из самых
увлекательных и живописных и природных женских существ,
которое я когда-либо встретила. Это — вдова Леонида
Андреева, Анна Ильинична Андреева, с которой я (с ней
никто не дружил) продружила — 1922 г. — 1938 г. — целых
16 лет.
Но — деталь: она встретила меня молодой и красивой,
на своей почве (гор и свободы), со всеми козырями в
руках. Вы — меня убитую и такую плачевную в зеркале,
что — просто смеюсь! (Это — я???)... От нее шел Ваш
жар, и у нее были Ваши глаза — и Ваша масть, и встретившись
с Вами, я не только себя, я и ее узнала. И она тоже
со всеми ссорилась! — сразу! — и ничего не умела хранить...
Да! очень важное: Вы не ограничивали меня — поэзией.
Вы может быть даже предпочитали меня (живую) — моим
стихам, и я Вам за это бесконечно-благодарна. Всю жизнь
«меня» любили: переписывали, цитировали, берегли все
мои записочки («автографы»), а меня — тaк мало любили,
так — вяло. Ничто не льстит моему самолюбию (у меня
его нету) и все льстит моему сердцу (оно у меня — есть:
только оно и есть). Вы польстили моему сердцу.
— Жизнь здесь. Холодно. Нет ни одного надежного человека
(для души). Есть расположенные и любопытствующие (напр‹имер›
— Кашкин), есть равнодушные (почти все), есть один —
милый, да и даже любимый бы — если бы... (сплошное сослагательное!)
я была уверена, что это ему нужно, или от этого ему,
по крайней мере — нежно... («И взвешен был, был найден
слишком легким» это у меня, в пьесе «Фортуна», о Герцоге
Лозэне, которого любила Мария-Антуанэтта — и Гр‹афиня›
Чарторийская — и многие, многие — а в жизни (пьесе обратной
Фортуне) почти обо всех, кого я любила... Я всю жизнь
любила таких как Т‹агер› и всю жизнь была ими обижена
— не привыкать — стать... «Влеченье, род недуга...»)
Уехала жена Ноя Григорьевича (я его очень люблю, и oн
меня, но последнее время мы мало были вместе, а вместе
для меня — вдвоем, могу и втроем, но не с такой нравоучительной
женой), завтра уезжает и он (на несколько дней), уезжает
татарин с женой (навсегда), и Живов, который нынче,
напоследок, встал в 2 1/2 ч. дня, а вечером истопил
в столовой — саморучно — хороший воз дров.
Новые: некто Жариков, с которым мы сразу поспорили.
В ответ на заявление Жиги, что идя мимо «барского дома»
естественно захотеть наломать цветов, он сказал, что
не только — наломать, но поломать все цветы и кусты,
потому что это — чужое, не мое. Я же сказала, что цветы
— вообще ничьи, т. е. и мои — как звезды и луна. Мы
не сошлись.
«И большинство людей — тaк чувствуют», утвердил молодой
писатель, — 9/10 тaк чувствуют, а 1/10 — не так», —
спокойно заметил Н‹ой› Г‹ригорьевич› (Я, в полной чистоте
сердца никогда не считала цветок — чужим. Уж скорей
— каждый — своим: внутри себя — своим... Но разная собственность
бывает...) Жига сказал, что я уж слишком «поэтично»
смотрю на вещи, а Мур — такое отношение к чужим садам
объяснил моей интеллигентной семьей, не имевшей классовых
чувств... — Ух! И все это — потому что мне не хочется
камнем пустить в окно чужой оранжереи... (Почему все
самые простые вещи — так трудно объяснимы и, в конечном
счете — недоказуемы?!)
Еще был спор (но тут я спорила — внутри рта) — с тов‹арищем›
Санниковым, может ли быть поэма о синтетическом каучуке.
Он утверждал, что — да, и что таковую пишет, потому
что всё — тема. ( — «Мне кажется, каучук нуждается не
в поэмах, а в заводах» — мысленно возразила я.) В поэзии
нуждаются только вещи, в которых никто не нуждается.
Это — самое бедное место на всей земле. И это место
— свято. (Мне очень трудно себе представить, что можно
писать такую поэму — в полной чистоте сердца, от души
и для души.)
Теперь — о достоверном холоде: в столовой, по утрам,
4 гр‹адуса›, за окном — 40. Все с жадностью хватаются
за чай и с нежностью обнимают подстаканники. Но в комнатах
тепло, а в иных даже пекло. Дома (у меня) вполне выносимо
и даже уютно — как всегда от общего бедствия. В комнате
бывшего ревизора живут куры, а кошка (дура!) по собственному
желанию ночует на воле, на 40-градусном морозе. (М.
б. она охотится за волками??)
_________
Ваш «недоносок» безумно-умилителен. Сосать — впустую!
Даже — без соски! И — блаженствовать. Чистейшая лирика.
А вот реклама (не менее умилительная!) для сосок — Маяковского
(1921 г.) (Первые две строки — не помню)
...Ну уж и соска, — всем соскам — соска!
Сам эту соску сосать готов!
(Почему-то эта соска в его устах мне видится — садовой
шлангой, или трубкой громкоговорителя, или — той, и
моей, — старые стихи 1918 г., но горб все тот же:
И вот, навьючив на верблюжий горб,
На добрый, стопудовую заботу,
Отправимся — верблюд смирён и горд —
Справлять неисправимую работу.
Под темной тяжестью верблюжьих тел,
Мечтать о Ниле, радоваться — луже...
Как господин и как Господь велел
Нести свой крест — по-божьи, по-верблюжьи.
И будут в золоте пустынных зорь
Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда,
Какая это вдруг напала хворь
На доброго, покорного верблюда?
Но, ни единым взглядом не моля —
Вперед, вперед — с сожженными губами,
Пока Обетованная земля
Большим горбом не встанет над горбами
Но верблюды мы с Вами — добровольные.
(Кстати, моя дочь Аля в младенчестве говорила: горблюд,
а Мур — люблюд (от люблю)
________
Кончаю. Увидимся — и будем видаться — непременно. Я
за Вашу дружбу —держусь.
Обнимаю Вас и люблю
Очень хочу, чтобы Вы сюда приехали'
МЦ.
ГОЛИЦЫНО, 29-ГО ЯНВАРЯ 1940 Г.
Дорогая Людмила Васильевна,
Начну с просьбы — ибо чувствую себя любимой.
(«Сколько просьб у любимой всегда...») Но эта просьба,
одновременно, упрек, и дело — конечно — в Т‹агере›.
Я достала у Б‹ориса› П‹астернака› свою книгу «После
России», и Т‹агер› не хотел с ней расставаться (NB!
с ней — не со мной, — passions [1] — ) Когда он уезжал,
я попросила его передать ее Вам — возможно скорее —
но тут начинается просьба: я мечтала, чтобы Вы ее мне
перепечатали — в 4 экз‹емплярах›, один — себе, один
— мне, один — Т‹агеру›, и еще запасной. — «Нужно мне
отдельно писать Л‹юдмиле› В‹асильевне›?» — «Нет, я тотчас
ей ее доставлю».
По Вашему (вчера, 28-го полученному) письму вижу, что
Т‹агер› не только Вам ее не отнес, а Вам даже не позвонил.
Дело же, сейчас, отнюдь не только лирическое: один человек
из Гослитиздата, этими делами ведающий, настойчиво предлагает
мне издать книгу стихов, — с контрактом и авансом —
и дело только за стихами. Все меня торопят. Я вижу,
что это — важно. Давать же борисину книгу я не хочу
и не могу: во-первых, там — надпись, во-вторых — ее
по рукам затреплют, а он ее любит, в-третьих — она по
старой орфографии («Живет в пещере, по старой вере»
— это обо мне один дальний поэт, люблю эти строки...)
Словом, мне до зарезу нужен ее печатный оттиск, по новой
орфографии.
Конечно, я бы могла отсюда позвонить Т‹агеру›, но...
я — и телефон, раз, я — и сам Т‹агер›, два. Т‹агер›
очень небрежно поступил со мной — потому что я — с ним
— слишком брежно, и даже больше (переписала ему от руки
целую поэму (Горы) и ряд стихов, и вообще нянчилась,
потому что привязалась, и провожала до станции, невзирая
на Люсю и ее выходки...) — я назначила ему встречу в
городе, нарочно освободила вечер (единственный) — все
было условлено заранее, и, в последнюю минуту — телеграмма:
— К сожалению, не могу освободиться — и (без всякого
привета). После этого у меня руки — связаны, и никакие
бытовые нужды не заставят меня его окликнуть, хотя бы
я теряла на нем — миллиарды и биллиарды.
Он до странности скоро — зазнался. Но я всегда думала,
что презрение ко мне есть презрение к себе, к лучшему
в себе, к лучшему себе. Мне было больно, мне уже не
больно, и чтo сейчас важно — раздобыть у него книгу
(его — забыть).
Тот вечер (с ним) прошел — с Б‹орисом› П‹астернаком›,
который, бросив последние строки Гамлета, пришел по
первому зову — и мы ходили с ним под снегом и по снегу
— до часу ночи — и все отлегло — как когда-нибудь отляжет
— сама жизнь.
_______
О здесь. Здесь много новых и уже никого старого. Уехал
Ной Григорьевич, рассказывавший мне такие чудные сказки.
Есть один, которого я сердечно люблю — Замошкин, немолодой
уже, с чудным мальчишеским и изможденным лицом. Он —
родной. Но он очень занят, — и я уже обожглась на Т‹агере›.
— Старая дура.
— Годы твои — гора,
Время твое — царей.
Дура! любить — стара,
— Друга! любовь — старей:
Чудищ старей, корней,
Каменных алтарей
Критских старей, старей
Старших богатырей...
Так я всю жизнь — отыгрывалась. Тaк получались — книжки.
_______
Ваши оба письма — дошли. Приветствую Ваше тепло, — когда
в доме мороз — все вещи мертвые: вздыхают на глазах,
и несвойственно живому жить среди мертвецов, грея их
последним теплом — сердечным. Молодец — Вы, этой удали
у меня нет.
О себе (без Т‹агера» — перевожу своего «Гоготура» —
ползу — скука — стараюсь оживить — на каждое четверостишие
— по пять вариантов — и кому это нужно?-а иначе не могу.
Мур ходит в школу, привык сразу, но возненавидел учительницу
русского языка — «паршивую старушонку, которая никогда
не улыбается» — и желает ей быстрой и верной смерти.
Ну, вот и все мои новости. Хозяйка едет в город — тороплюсь.
Очень прошу: когда будете брать у Т‹агера› книгу — ни
слова о моей обиде: много чести.
Не знаю, как с бумагой, но лучше бы каждое стихотворение
на отдельном листке, чтобы легче было потом составить
книгу, без лишней резни. И — умоляю — если можно — 4
экз‹емпляра›, п. ч. целиком перепечатываться эта книга
— навряд ли будет.
Обнимаю Вас и люблю. Пишите.
МЦ.
_________________________________________________________________________
1. Предметы страсти (фр.).
ГОЛИЦЫНО, 3-ГО ФЕВРАЛЯ 1940 Г.
Дорогая Людмила Васильевна,
Вчера вечером, с помощью Ноя Григорьевича — моего доброго
гения — звонила Т‹агеру›. Говорила любезно и снисходительно,
и выяснила следующее: он не знал, что это «так спешно»
(хотя предупреждала его, что книга — чужая, дана мне
на срок, и т. д.), с Вами у него вышло «какое-то недоразумение»,
как раз нынче собирался мне звонить, и даже как-нибудь
мечтает приехать — словом, все очень мягко и неопределенно.
(Я ни слова не сказала ему о тоне Вашего письма, — только,
что Вы до сих пор от него книги не получили.) Когда
же я стала настаивать, чтобы он немедленно (хорошее
немедленно, когда он уехал 23-го!) Вам книгу свез, он
стал петь, что его цель — получить оттиск, а Вы ему
такового не дадите. — Да, но моя цель — возможно скорее
иметь свой оттиск, п. ч. это нужно для Гослитиздата!
— но тут случился сюрприз; оказывается, у него на руках
и другая моя книга, к‹отор›ую я ищу по всей Москве,
и тоже до зарезу мне нужная (из двух будет (если будет)
— одна). Пришлось сдержать сердце — и даже просить —
чтобы он меня выручил, т. е. одолжил на время.
Относительно же первой «сговорились» — тaк: так как
он безумно хочет иметь свой оттиск, а Вы не дадите,
он попытается устроить перепечатку сам — в течение 5-ти
дней. Я, сначала, было, возмутилась (ибо книга — моя,
всячески) но тут же поняла, что он этим Вас избавляет
от большой работы, а что, если Вы бы когда-нибудь захотели
иметь свой оттиск. Вы бы всегда смогли, не спеша, перепечатать
для себя — с моего. Командовать же мне не пришлось,
п. ч. вторая книга — у него, и она мне необходима, и
он мог бы озлобиться. — Уф! —
Но все-таки — такую вещь он услышал: — Торговаться со
мной — чистое безумие, и даже невыгодно: я всегда даю
больше, и Вы это — знаете.
Чем кончится история с его перепечаткой — не знаю. Диву
даюсь, что он, держа книгу на руках целых десять дней
— да ничего, просто продолжал держать...
_______
Подала заявление в Литфонд, отдельно написала Новикову,
отдельно ездила к Оськину, к‹отор›ый сказал, что решение
будет «коллегиальное» (кстати, оно уже должно было быть
— 1-го). Теперь — жду судьбы. Мур учится, я кончаю своего
«Гоготура». А в общем — темна вода во облацех. При встрече
расскажу Вам одну очень странную (здесь) встречу.
В общем, подо всем: работой, хождением в Дом Отдыха,
поездками в город, беседами с людьми, жизнью дня и с
нами ночи — тоска.
Обнимаю Вас и прошу простить за скуку этого письма,
автор которой — не я.
МЦ.
ГОЛИЦЫНО, 5-ГО ФЕВРАЛЯ 1940 Г.
Дорогая Людмила Васильевна! Первое письмо залежалось,
п. ч. не успела передать его надежному отъезжающему
— уехал до утреннего завтрака. Но вот оно, все же —
как доказательство (впрочем, не сомневаюсь, что Вы во
мне — не сомневаетесь). А вчера вечером — Ваше, с двумя
Т — Тютчевым — и другим. Первый восхитил и восхитил
— от второго, второй — не удивил. Я, как и Вы, наверное,
всегда начинаю с любви (т. е. всяческого кредита) и
кончаю — знакомством. А от знакомиться недалеко и до
раззнакомиться.
Я Т‹агером› не меньше обижена, чем Вы, а м. б, — больше,
а скорей всего — одинаково: — Но мне порукой — Ваша
честь, — И смело ей себя вверяю! — (Побольше бы чести
— я поменьше бы смелости! Кстати, по мне, Татьяна —
изумительное существо: героиня не верности, а достоинства:
не женской верности, а человеческого достоинства, —
Люблю ее.)
Сейчас, кстати, Т‹агер› мною взят на испытание: одолжит
ли мне мною просимую книгу, за которой я к нему направила
одного милейшего здешнего человека. (Может, конечно,
отвертеться, что книга — чужая, ему — доверена, и т.
д.)
Дорогая ЛВ (простите за сокращение, но так — сердечнее),
никакой Т‹агер› нас с Вами никогда не рассорит, ибо
знаю цену — Вашей душе и его (их) бездушию. Ведь это
тот же «Юра» — из Повести, и та же я — 20 лет назад,
но только оба были красивее, и все было — кудa серьезнее.
Безнадежная любовь? Неодушевленность любимого тобою
предмета — если он человек. Ведь даже янтарь от твоей
любви (сердечного жара!) — сверкает, как никогда не
сверкает — от солнечного.
— Кончаю своего «Гоготура», и у Мура даже глагол — гоготуриться.
Сплошное го-го — и туры (звери). Когда Гоготур (впрочем,
не он, mais cest tout comme [1]) раскаивается — он долго
бьет себя по голове пестом (медным). Как такое передать
в одной строке?? (Подстрочник: «Раскаявшись, он долго
бил себя по голове пестом»...) Теперь он уже отбил себя
и в виде хэвис-бэри (смесь муллы и священника) ниспрашивает
благодать на Грузию. А по ночам раскаивается в раскаянии
и воет по своем «мертвом молодечестве». Сур-ровая поэма!
На очереди — Барс (звериный Гоготур) — и — боюсь — отъезд,
переезд — куда??? Мне нужно серьезно с Вами посоветоваться.
Оськин спросил: — «А какие у Вас — дальнейшие планы?»
И я ответила — Никаких.
— С книгой. Будем ждать событий. В конце концов: я всегда
смогу отобрать ее у Т‹агера› — и переписать от руки.
Целую Вас, пишите. Я все еще (из трусости) не справилась
в Литфонде, а срок мой — 12-го.
М.
(Приложение)
5-ГО ВЕЧЕРОМ
Нынче Сер‹афима› Ив‹ановна› звонила в Литфонд, справлялась
о моей судьбе: решение отложено до 7-го. А 12-го — истекает
срок.
Но в лучшем случае — если даже продлят — мы здесь только
до 1-го апреля, п. ч. с 1-го комната сдана детскому
саду. Мне очень жаль Мура — придется бросать и эту школу,
уже вторую за год.
Съезжать — куда??? На наше прежнее место я не поеду,
потому что там — смерть. Кроме того (хорошее — кроме!)
эту несчастную последнюю уцелевшую комнату у меня оспаривают
два учреждения.
Кроме того — дача летняя, и вода на полу — при полной
топке — мерзнет. И полкилометра сосен, и каждая — соблазнительна!
_______
Книгу (ту самую) нынче получила, но она — совершенно
негодная, на всю ее — 5, 6 годных, т. е. терпимых —
страниц. Уж-жасная книга! Я бы, на месте Т‹агера›, и
читать не стала. Прислал с записочкой — приветливой.
Ну, до свидания! Спасибо за все. Буду знать о своей
судьбе — извещу.
М.
Р. S. Никогда не рассоримся: еще то дерево не выросло,
из к‹оторо›го колыбель будет для того Т‹агера›, к‹отор›ый
нас рассорит!
_______________________________________________________________________
1. Но это все равно (фр.).
|
