|
Р. Зибер-Рильке
Meudon (S. et О.), France,
2, Avenue Jeanne d’Arc,
24-го января 1932 г. воскресенье
Дорогая госпожа Рут,
Ваша подпись, когда я прочла ее, была для меня ударом
– ведь еще вчера вечером я заглядывала в Вашу колыбель,
совершенно не зная, «что из нее (Вас) получится»1. И
вот – спустя столько лет – получилось. В каждом письме
– стихе – время останавливается – навсегда, то есть
становится чем-то вечным. (Если этого нет, значит, и
написанного вовсе нет – или оно ничтожно.) Вечно начинается
маленькая Рут.
Вот почему, дорогая госпожа этот – почти что ужас и
это – более чем изумленье, когда я увидала Вашу подпись.
Значит, время все-таки движется. Значит, есть какое-то
иное время, которое только и делает, что движется.
– Точно так и с Р<илке>. В своих ранних письмах
молодой Р<ильке> останавливается – неподвижно,
как он стоял у окна, – навсегда. И пока я пишу эти строки,
мне становится ясно, что Р<ильке>, собственно,
никуда не двигался (в смысле своего продвиженья, развития),
он всего лишь рос, как наши русские столпники, что пятьдесят
лет подряд неподвижно стояли на деревянном столпе и
в конце концов перерастали небо.
(Я знаю, что Р<ильке> любил ходьбу, но когда в
ходьбе не замечаешь, не чувствуешь своих ног, ощущая
собственный шаг лишь по бегущим (летящим) мимо небесам
и землям, это опять-таки рост – неподвижность – устремленность.
Вам хотелось бы иметь письма? – Длинное, длинное тире.
– Чтобы напечатать? Или только прочесть (получить)?
Когда четыре года назад я перевела на русский несколько
его писем (кажется, из книги (или журнала) его памяти
в издательстве «Insel») и еще одно женское письмо о
нем («Неизвестная» (Inconnue ) – знаете ли Вы это письмо
– из книжки Э дм она Жалу), я написала небольшое предисловие:
почему я не публикую писем Р<ильке> ко мне2. Кратко:
раз я не сделала этого вчера, почему я должна это сделать
сегодня? Произошло ли что-либо между вчера и сегодня,
что дало бы мне внутреннее право (и могло бы пробудить
желание) сделать это? Его смерть? Но во мне его смерть
еще не исполнилась, ведь я каждую минуту хочу ему что-то
сказать – и говорю – даже о погоде. Есть русское поверье,
что душа после смерти тела пребывает в доме еще сорок
дней. Я тоже в этом уверена – кроме числа дней. С моей
матерью (умерла в 1905-м3) я никогда не разговариваю,
она вся для меня обратилась в образ и вечность.
В своей внутренней жизни я не желаю связывать или стеснять
себя такой случайностью (напастью), как смерть. Печатать?
Зачем? Чтобы доставить радость другим? Тогда почему
я не порадовала их (тех же самых!) вчера? Чтобы сохранить
письма? Но для этого их не нужно печатать, достаточно
их не трогать (пусть себе спят и творят во сне).
Я не хочу, чтобы его смерть свершилась.
Так писала я четыре года тому назад, так чувствую и
поныне, с тем, видно, останусь до конца моих дней. Пока
вещь во мне, она – я, стоит только ее назвать – она
принадлежит всем. Ну а напечатать? То, что не имеет
и не могло иметь своего завершенья, ибо не имело истинного
начала (почему? – об этом как-нибудь позже), завершится
тотчас, как будет напечатана первая (или последняя)
строчка. Вот все, что написал мне Р<ильке>. Больше
он мне ничего не пишет.
Таковы, дорогая госпожа Рут, причины моего «нет».
Но – раньше я говорила «нет» просто по своей воле, никем
не принуждаемая, сама себя – испытуя, сама себе – отвечая,
с собственной совестью наедине; теперь же я стою перед
Вами, дорогая госпожа Рут! Вы, единственный его ребенок
(который не мог быть сыном), единственная его кровь
(как высоко он ценил это слово и вещество!), – Вы имеете
полное право на всего ушедшего. Ваше право на него –
его право на самого себя. Вам я верну его письма.
О копии Вы не должны беспокоиться, дорогая госпожа Рут:
все, даже любое вычеркнутое слово, даже буква (если
бы нашлись таковые) будут в копии точно соответствовать
оригиналу. Достаточно – как рука поэта – в вещах поэта.
Итак, временно – для чтения и восхищения, не для печати.
А когда хронологически этим письмам подойдет черед (лето
– осень 1926 года)4, Вы обратитесь ко мне еще раз, да?
Поживем – увидим, может, я все-таки соглашусь. Кроме
меня никто не читал этих писем. Лишь Элегию я переписала
для Бориса Пастернака, сына художника Леонида Пастернака
(друга Р<ильке>) и – величайшего поэта России.
О Р<ильке> я уже кое-что напечатала, мое к нему:
по-русски: новогоднее письмо (к его первому новому году
– там) – стихи – и лирическую прозу «Твоя смерть», собственно,
тоже письмо о его смерти в ближайшем соседстве – справа
и слева – двух других смертей: бедной маленькой француженки
(учительницы) и русского мальчика Вани. (Обоих я любила
и знала, маленькая француженка умерла незадолго до него,
маленький мальчик Ваня – вскоре после него, во мне они
оказались его соседями.)
Хотите ли иметь эти произведения (напечатаны в русских
журналах)? Вдобавок ко многому, что появилось уже в
память о нем и еще появится? Перевода, к сожалению,
нет, но, будь у меня уверенность или хотя бы надежда,
что это делается не для меня одной, я могла бы взять
на себя и выполнить оба немецких перевода. Благодарность
России за его великую любовь к ней, еще и так это мыслится.
О его письмах.
Первое, с чего я хотела б начать, если издательство
«Insel» даст согласие на ту работу, – перевод на французский
и русский языки русской выборки из томов его писем.
Ведь Р<ильке> всегда мечтал написать такую книгу,
да она уже и написана, ее надо только составить. Всё,
даже мелочи, каждая отдельная строчка должны войти в
нее, скажем, строчка из первого тома: «Полночь, необычная
полночь – сегодня в России начинается Новый Год»5. Уже
в одной строчке – весь Р<ильке>, все его отношение
к России, я не знаю, что Вы при этом чувствуете, высокочтимая
госпожа Рут, я же чувствую дрожь и трепет – так завораживает!
Мне можете Вы доверить выбор!
…И наконец – ведь в каждом томе наверное будет что-нибудь
о России – получится эта книга (Россия Рильке), написанная
им самим. Его волжский мир. Точное слово!6
Это была бы работа, параллельная появленью новых томов
его писем, и с выходом последнего тома вся книга была
бы готова. – Согласны ли Вы, дорогая госпожа Рут, с
французским (оно же будет и русским) заглавием книги:
La Russie de R. M. Rilke. Это звучит (да и по сути)
глубже, чем «R. M. Rilke et la Russie». Более Он. Более
цельно. Его Россия, Как его смерть. По-французски я
умею писать и сочинять стихи так же, как на родном языке.
Не беспокойтесь и будьте во мне уверены.
Россия оказалась неблагодарной к любившему ее великому
поэту – не Россия, но эта наша эпоха. Моя работа стала
бы началом бесконечной благодарности.
(Отнеситесь с терпеньем ко мне и моему письму – нам
не обойтись без длиннот!)
Когда и если будете отвечать мне, не забудьте, пожалуйста,
сообщить, что Вы думаете о возможности немецкого перевода
моих уже упомянутых произведений о Р<ильке> («Новогоднее»
и «Твоя смерть»). Ибо ради себя одной я не стану этого
делать: у меня едва остается в день два свободных часа
для работы, и я пишу все время что-то свое (а Р<ильке>
ведь понимает по-русски!7). Я взялась бы за перевод
лишь при полной уверенности, что это делается для других.
С почтительным поклоном Вам и Вашей матери (ведь ее
Вы подразумеваете, когда пишете «мы»?8)
Марина Цветаева
P. S. Мне очень хотелось бы иметь фотографию маленькой
Кристианы, о которой Р<ильке> летом 1926 писал
с такой гордостью: «И третий год ее жизни ужа давно
позади»9. Моему сыну шел тогда второй год.
Письма, Элегию и посвящения на книгах (он подарил мне
«Орфея», «Элегии»10 и напоследок «Verger»11) Вы получите
немного позже, но наверняка – в достовернейших копиях.
И еще – позже все будет мной завещано Музею Рильке,
нет – Святилищу Рильке, ибо так это должно называться:
Музей Гёте и Святилище Рильке.
Зибер-Рильке Рут (1901–1972) – дочь Рильке. Вместе
с мужем Карлом Зибером (см. комментарий 2 к письму 12
к Н. Вундерли-Фолькарт) в те годы занималась сбором
писем Рильке, готовила их к печати. В связи с этим Рут
Рилысе обратилась к Цветаевой с просьбой прислать в
Веймар письма поэта. Цветаева письма не послала, Рут
свою просьбу не повторила. В итоге письма остались у
Цветаевой. Подробнее о причинах несостоявшейся передачи
писем Рильке его дочери см.: Небесная арка. С. 365 –
366.
Впервые – Рус. мысль. 1991. 28 июня. Литер, приложение
№ 12. С. 10–12 (публикация и пер. с нем. К. М. Азадовского).
Печатается по тексту первой публикации (с уточнениями
по тексту републикации в «Небесной арке») с частичным
использованием комментариев.
1 Цветаева читала книгу писем Рильке (см. комментарий
1 к письму 11 к Н. Вундерли-Фолькарт). В своих письмах
конца 1901 – начала 1902 г. Рильке, сообщая своим знакомым
о родившейся у него 12 декабря 1901 г. дочери, описывает
ее в колыбели, размышляет о ее будущем.
2 См. статью «Несколько писем Райнер Мария Рильке» и
подборку переводов «Из писем Райнер Мария Рильке» в
т. 5.
3 М. А. Мейн умерла 5 июля 1906 г.
4 Статья «Несколько писем Райнер Мария Рильке» была
написана в 1929 г.
5 Неточная цитата из письма Рильке с художнице Пауле
Беккер (1876–1907) от 13 января 1901 г. (Rainer Maria
Rilke. «Briefe und Tagebucher aus der Fruhzeit 1899
bis 1902». C. 94).
6 См. комментарий 4 к письму 2 к Н. Вундерли-Фолькарт.
7 Рильке изучал русский язык в 1899–1902 гг. В письме
от 17 мая 1926 г. он писал Цветаевой: «...еще десять
лет назад я почти без словаря читал Гончарова и все
еще довольно свободно читаю русские письма...» (Письма
1926 года. С. 101).
8 Мать Рут, Клара Рильке, жила в те годы под Бременом.
Слово «мы» в письме Рут относилось к ее мужу Карлу Зиберу.
9 Из письма Рильке к Цветаевой от 17 мая 1926 г.
10 См. комментарий 9 к письму 1 к Рильке.
11 См. письмо 8 к Н. Вундерли-Фолькарт и комментарий
1 к нему. |
