|
Звягинцевой В. К.
Москва, 11-го июля 1919
г.
Верочка?
— (Вопросительный знак — для оклика.) Приходите. У меня
много новых стихов и я Вас люблю. А если Вам нездоровится,
и Вам нельзя придти, и нельзя сидеть у Вас, — выйдем
на волю, посидим где-нибудь. Расскажу Вам про чудовищную
поэтессу, вообще расскажу Вам разные вещи, — удачи и
злоключения.
Целую Вас.
МЦ.
— Приходите пока есть кофе и сахар. Оба кончаются.
Москва, 18-го сентября
1919 г.
Верочка!
Я так отвыкла от любви, что была почти в недоумении,
получив Вашу записку: из другого царства, из другого
мира.
Живу окруженная и потопленная Алиной иступленной любовью
— но это уже не жизнь, а там где-то — как герои моих
пьес.
Живу — правда — как на башне, правим с Алей миром с
чердака. Ирина тоже на чердаке, но не правит.
В быту продаю и бегаю за казенными обедами.
Недавно пошла вечером с Алей и Ириной в церковь — оказалось:
канун Воздвижения, Асиного 25-летия. — Мы обе родились
в праздник. Простояла часть службы, кружила ло Собачьей
площадке, был такой вечер. — Я думала: “Если Ася жива,
она знает, что я об ней думаю”, — думала именно этими
словами, только это, весь вечер [Ася с лета 1917 г.
жила с сыном Андреем в Крыму и не могла оттуда выехать.].
— Да.
— Приходите. Вечерами я дома, каждый вечер, нигде не
бываю. Но предупредите заранее, тогда я в этот день
не буду днем укладывать Ирину и смогу уложить ее вечером
пораньше.
Целую Вас. Поговорим о “Червонном Валете” [Пьеса М.
Цветаевой], к<оторо>го С<печин>ский [Молодой
актер Второго Передвижного театра] все просит у меня
для Вашего театра и в к<отор>ом — я хочу — чтобы
Вы играли Червонную Даму — героиню!
— Скорее приходите!
МЦ.
Москва, (12/25-го)
февраля 1920 г., среда,
Верочка!
Вы — единственный человек, с кем мне сейчас хочется
— можется — говорить. Может быть, потому, что Вы меня
любите.
Пишу на рояле, тетрадка залита солнцем, волосы горячие.
Аля спит. Милая Вера, я совсем потеряна, я страшно живу.
Вся как автомат: топка, в Борисоглебский за дровами
— выстирать Але рубашку — купить морковь — не забыть
закрыть трубу — и вот уже вечер, Аля рано засыпает,
остаюсь одна со своими мыслями, ночью мне снится во
сне Ирина, что — оказывается — она жива — и я так радуюсь
— и мне так естественно радоваться — и так естественно,
что она жива. Я до сих пор не понимаю, что ее нет, я
не верю, я понимаю слова, но я не чувствую, мне все
кажется — до такой степени я не принимаю безысходности
— что все обойдется, что это мне — во сне — урок, что
— вот — проснусь.
— Милая Верочка. —
С людьми мне сейчас плохо, никто меня не любит, никто
— просто — в упор — не жалеет, чувствую все, что обо
мне думают, это тяжело. Да ни с кем и не вижусь.
Мне сейчас нужно, чтобы кто-нибудь в меня поверил, сказал:
“А все-таки Вы хорошая — не плачьте — С<ережа>
жив — Вы с ним увидитесь — у Вас будет сын, все еще
будет хорошо”.
Лихорадочно цепляюсь за Алю. Ей лучше — и уже улыбаюсь,
но — вот — 39,3 и у меня сразу все отнято, и я опять
примеряюсь к смерти. — Милая Вера, у меня нет будущего,
нет воли, я всего боюсь. Мне — кажется — лучше умереть.
Если С<ережи> нет в живых, я все равно не смогу
жить. Подумайте — такая длинная жизнь — огромная — все
чужое — чужие города, чужие люди, — и мы с Алей — такие
брошенные — она и я. Зачем длить муку, если можно не
мучиться? Что меня связывает с жизнью? — Мне 27 лет,
а я все равно как старуха, у меня никогда не будет настоящего.
И потом, все во мне сейчас изгрызано, изъедено тоской.
А Аля — такой нежный стебелек!
— Милая Вера, пишу на солнце и плачу — потому что я
все в мире любила с такой силой!
Если бы вокруг меня был сейчас круг людей. — Никто не
думает о том, что я ведь тоже человек. Люди заходят
и приносят Але еду — я благодарна, но мне хочется плакать,
потому что — никто — никто — никто за все это время
не погладил меня по голове. — А эти вечера! — Тусклая
стенная лампа (круглый матовый колпак), Аля спит, каждые
полчаса щупаю ей лоб — спать не хочется, писать не хочется
— даже страшно думать! — лежу на диване и читаю Джека
Лондона, потом засыпаю, одетая, с книгой в руках.
И потом, Верочка, самое страшное: мне начинает казаться,
что Сереже я — без Ирины — вовсе не нужна, что лучше
было бы, чтобы я умерла, — достойнее! — Мне стыдно,
что я жива. — Как я ему скажу?
И с каким презрением я думаю о своих стихах!
В прошлом — разъедающая тоска..
|
