Из записных книжек и тетрадей
Купаться ненавидит, при виде волны уже начинает плакать.
Упряма, но как-то осмысленно, — и совсем не капризна.
Кота она обожает: хватает за что попало, при виде или
голосе его кричит «кo», подымает его за загривок на воздух,
старается наступить. Все животные для нее — «кo».
Сейчас она сидит у меня на коленях и дает бумажку со спичечной
коробки: — нa!
Вчера вечером, когда я заходила к Редлихам за чаем для
Сережи и Аси, старик Редлих сказал мне: — Хотите, я Вам
скажу новость? — Какую? — Ваша дочка танцует. Ее сегодня
приносила к нам на минутку Аннетта, и — представьте себе:
она танцевала! Это было так трогательно!
(Сейчас она изо всех сил кричит за дверью: — Мама! Мама!
Мама!)
С виду ей можно дать полтора года и больше. У нес бледное
личико с не совсем еще сошедшим загаром. Глаза огромные,
светло-голубые. Брови темнеют. — «У нее будут соболиные
брови», — сказала Пра, когда увидела ее после 2-х месяцев
разлуки.
Волосы — по выражению Аси — пегие. На затылке русые, спереди
льняные, седые, зеленоватые, — как у деревенских детей.
Твердые и густые. Недавно я катала ее колясочку при луне.
О ее глазах: когда мы жили в Ялте, наша соседка по комнате,
шансонетная певица, все вздыхала, глядя на Алю: — Сколько
народу погибнет из-за этих глаз!
И здесь, в Феодосии, художник-анархист Prevost, француз,
родившийся в Алжире, сказал мне, только что познакомившись:
— «Вчера я видел Вашу дочь. Какой прелестный ребенок!
И какие у нее глаза! Сколько я ни смотрел, я никак не
мог охватить их взглядом!»…
Феодосия, 18-го ноября 1913 г., понед‹ельник›.
Третьего дня Аля первый раз поцеловала… кота. Это был
ее самый первый поцелуй. После этого она два раза погладила
себя по голове, приговаривая: — ми, ми.
Вчера я кончила ей стихи. Завтра ей год, 2 с половиной
месяца. Несколько дней тому назад она определенно начала
драться.
— Да, теперь она, на вопрос: — Как тебя зовут? — отвечает:
Аля.
Аля! Маленькая тень
На огромном горизонте.
Тщетно говорю: «Не троньте!»
Будет день
Милый, грустный и большой, —
День, когда от жизни рядом
Вся ты оторвешься взглядом
И душой.
День, когда с пером в руке —
Ты на ласку не ответишь.
День, который ты отметишь
В дневнике.
День, когда, летя вперед
Своенравно, без запрета
С ветром в комнату войдет —
Больше ветра!
Залу, спящую на вид,
Но волнистую, как сцена,
Юность Шумана смутит
И Шопена.
Целый день настороже,
А ночами — черный кофе.
Лорда Байрона в душе
Тонкий профиль…
Метче гибкого хлыста
Остроумье наготове.
Гневно сдвинутые брови
И уста…
Прелесть двух огромных глаз,
Их угроза, их опасность.
Недоступность — гордость — страстность
В первый раз…
Благородным без границ
Станет профиль — слишком белый,
Слишком длинными — ресниц
Станут стрелы;
Слишком грустными — углы
Губ изогнутых и длинных,
И движенья рук невинных —
Слишком злы.
«Belle au bois dormant» [4] Перро, —
Аля! — Будет все, что было.
Так же ново и старо,
Так же мило.
Будет, — сердце, не воюй,
И не возмущайтесь, нервы! —
Будет первый бал и первый
Поцелуй.
Будет «он». (Ему сейчас
Года три или четыре.)
— Аля! Это будет в мире
В первый раз.
МЦ
Феодосия, 5-го декабря 1913 г., среда.
Сегодня Але 1 г‹од› 3 мес‹яца›. У нее 12 зубов (3 коренных
и 1 глазной).
Новых слов не говорит, но на вопросы: где картина? конь?
кроватка? глазки? рот? нос? ухо? — указывает правильно,
причем ухо ищет у меня за волосами.
Вчера она, взяв в руки лист исписанной бумаги, начала
что-то шептать, то удаляя его от глаз, то чуть ли не касаясь
его ресницами. Это она по примеру Аннетты, читавшей перед
этим вслух письмо, — «читала». Тогда С‹ережа› дал ей книгу,
и она снова зашептала. С бумажкой в руках она ходила от
С‹ережи›ной кровати до кресла, непрерывно читая.
Еще новость: стoит мне только сказать ей «нельзя» или
просто повысить голос, как она сразу говорит: «ми» и гладит
меня по голове. Это началось третьего дня и длится до
сегодняшнего вечера.
— Аля! Кто это сделал? Аля, так нельзя делать!
— Куку! Я не сдаюсь.
— Ми! Ко!
Я молчу.
Тогда она приближает лицо к моему и прижавшись лбом, медленно
опускает голову, все шире и шире раскрывая глаза. Это
невероятно-смешно.
Ходит она с 11 1/2 мес‹яцев› и — надо признаться — плохо:
стремительно и нетвердо, очень боится упасть, слишком
широко расставляет ноги.
Последний раз я снимала ее 23-го ноября (1 г‹од› 2 1/2
мес‹яца›, — один раз с Пра и два раза одну. С Пра она
похожа на куклу.
Вообще, она плохо выходит, фотография не передает голубого
цвета, и чудные ее глаза пропадают.
Феодосия, Сочельник 1913 г., вторник.
Сегодня год назад у нас в Екатерининском была елка. Был
папа, — его последняя елка! — Алю приносили сверху в розовом
атласном конверте (у нас дома говорили — «пакет», и наши
куклы были в «пакетах»), — еще моем, дедушкином.
Еще Аля испугалась лестницы.
Сейчас я одна. С‹ережа› в Москве.
Аля ходит по комнатам в красном клетчатом платьице, подарке
Аси на 5-ое сент‹ября›. За последнюю неделю она стала
смелее ходить.
Ее новые слова:
агo — огонь
тo — что
тама — там
aпа — лапа
иди — да
не — нет
дядя Атя — Ася
нo — нос
ухяо — ухо
Как собака лает? — Ау!
Как кошка мяучит? — Мяу.
Слыша собачий лай, сразу говорит: «aу».
Несколько дней после отъезда Сережи в больницу, я сидела
с ней в его комнате, и она все время подходила к его кровати,
открывала одеяло, смотрела кругом и повторяла: «Папа!
Куда?» Теперь она на вопрос: «где?» вместо прежнего «куда»
отвечает «гама».
Сейчас они с Аннеттой пошли к Редлихам — к‹отор›ые сейчас
в Москве. Там прислуга Соня украшает елку для своего мальчика
Вани. — Аля зовет его Вава. —
Какая Аля будет через год? Непременно запишу в Сочельник.
Сегодня я кончила стихи «Век юный»…
— Когда промчится этот юный,
Прелестный век…
30-го мы выступаем с Асей на балу в пользу погибающих
на водах.
Да! Але это будет интересно.
Когда я на втором нашем выступлении сказала перед стихами
Але — «Посвящается моей дочери» — вся зала ахнула, а кто-то
восторженно крикнул: «Браво!»
Мне на вид не больше 17-ти лет.
Феодосия, 26-го декабря. 1913 г., четверг.
‹1917 ГОД›
«Все о себе, все о любви». Да, о себе, о любви — и еще
— изумительно -о серебряном голосе оленя, о неярких просторах
Рязанской губернии, о смуглых главах Херсонесского храма,
о красном кленовом листе, заложенном на Песни Песней,
о воздухе, «подарке Божьем»… и так без конца… И есть у
нее одно 8-стишие о юном Пушкине, которое покрывает все
изыскания всех его биографов. Ахматова пишет о себе —
о вечном. И Ахматова, не написав ни одной отвлеченно-общественной
строчки, глубже всего — через описание пера на шляпе —
передаст потомкам свой век… О маленькой книжке Ахматовой
можно написать десять томов — и ничего не прибавишь… Какой
трудный и соблазнительный подарок поэтам — Анна Ахматова!
‹1918 ГОД›
О черни.
Кого я ненавижу (и вижу), когда говорю: чернь.
Солдат? — Нет, сижу и пью с ними чай часами из боязни,
что обидятся, если уйду.
Рабочих? — Нет, от «позвольте прикурить» на улице, даже
от чистосердечного: «товарищ» — чуть ли не слезы на глазах.
Крестьян? — Готова с каждой бабой уйти в ее деревню —
жить: с ней, с ее ребятишками, с ее коровами (лучше без
мужа, мужиков боюсь!) ? главное: слушать, слушать, слушать!
Кухарок и горничных? — Но они, даже ненавидя, так хорошо
рассказывают о домах, где жили: как барин газету читал:
«Русское слово», как барыня черное платье себе сшила,
как барышня замуж не знала за кого идти: один дохтур был,
другой военный…
Ненавижу — поняла — вот кого: толстую руку с обручальным
кольцом и (в мирное время) кошелку в ней, шелковую («клеш»)
юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах,
шпильки, презрение к моим серебряным кольцам (золотых-то,
видно, нет!) — уничтожение всей меня — все человеческое
мясо — мещанство!
__________
Большевики мне дали хороший русский язык (речь, молвь)…
Очередь — вот мой Кастальский ток! Мастеровые, бабки,
солдаты… Этим же даром большевикам воздам!
Страницы 1 2 3 4 5 6 7 8 |
