Б. Лавренев. Рец.: Марина Цветаева. Волшебный фонарь. Вторая книга стихов. М., 1912

Нежный и чистый родник детской души, мир причудливых фантасмагорий и легенд, где герои принцы и принцессы, сладкие грезы в постельке, над которой склонилась ласковая мама, резвые и беззаботные игры, весь розовый романтизм ранней юности – вот куда должна была бы увести нас Марина Цветаева.
Чистейшая и блаженная радость жизни, детство и воспоминания о нем! Какую трогающую и почти жуткую глубину можно было бы проявить в стихах о детстве, единственной поре, еще не захваченной тусклой прозой.

Ребенок непризнанный гений
Средь буднично-серых людей.
(М.Волошин)

Все детство – безумно красивая поэтическая сказка, безмолвный гимн Неведомому, давшему это детство.
Трепещущие блики лампадки над детской постелькой, разве это не глубочайшая поэма? разве нельзя все детство претворить в такую поэму? разве нельзя выявить всю нежность детской души так, чтобы задрожали скучные, будничные сердца перед ее нетленной красотой?
Увы, эта задача оказалась не по силам поэтессе. Если первая книга, ее “Вечерний альбом”, хоть сколько-нибудь отражала поэзию детства, то о второй и этого нельзя сказать.
Все погубило стремление самые наивные истины провозглашать тоном Высшего Откровения, – дурного тона претенциозность, которая проглядывает даже во внешности книжки. Во всем чувствуется желание чем-то изумить, поразить.
В этих целях и маленький, карманный размер книги, и бархатные крышки переплета, и мелкий, мучительный для глаза шрифт.
Плоха та поэзия, которая стремится прежде всего изумить внешностью. Даже в названии книги сквозит намек на внутреннюю бесцветность. Здесь нет углубленной поэзии детства – есть только беглые и по определенному шаблону нарисованные картинки Волшебного фонаря. Дети, детское, детство – прежде всего мудро своею простотой. Этой мудрой простоты у Марины Цветаевой нет. Она не умеет мыслить и сама в этом сознается:

“Острых чувств” и “нужных мыслей”
Мне от Бога не дано.

Думается, что поэтесса не осуществила своих замыслов именно потому, что взяла детство слишком узко. Можно из каждой детской улыбки, из каждой игрушки, колыбельки сделать мировой символ, не замыкая их в тесные рамки своей квартиры3, Арбата, Тверской. Не нужно ничего конкретного. Пусть будет весь мир, пусть он будет весь детским, пусть дети царят в нем, а там безразлично, где этот мир, на какой улице. Но Марина Цветаева не сумела воспринять этой основной истины и замкнула переживания детства в стены, опустошив и обесцветив эти милые переживания.
Форма у поэтессы не слаба, и если в будущем она поработает над ускользнувшей от нее сейчас глубиной переживаний и сумеет найти настоящий тон, – мы готовы приветствовать ее.
Есть в “Волшебном фонаре” несколько милых и тонких стихов, как: “На бульваре”, “Как прежде они улыбались”*, “В раю”, в котором совсем хороша последняя строфа, “Резеда и роза” и “Зима”, – но этих пьес слишком мало, чтобы оправдать неприятную бледность книги.

Марина Цветаева