|
Берии Л. П.
23-ГО ДЕКАБРЯ 1939 Г. ГОЛИЦЫНО, БЕЛОРУССКОЙ Ж‹ЕЛЕЗНО›Й
Д‹ОРОГИ› ДОМ ОТДЫХА ПИСАТЕЛЕЙ
Товарищ Берия,
Обращаюсь к Вам по делу моего мужа, Сергея Яковлевича
Эфрона-Андреева, и моей дочери — Ариадны Сергеевны Эфрон,
арестованных: дочь — 27-го августа, муж — 10-го октября
сего 1939 года.
Но прежде чем говорить о них, должна сказать Вам несколько
слов о себе.
Я — писательница, Марина Ивановна Цветаева. В 1922 г.
я выехала за границу с советским паспортом и пробыла
за границей — в Чехии и Франции — по июнь 1939 г., т.
е. 17 лет. В политической жизни эмиграции не участвовала
совершенно, — жила семьей и своими писаниями. Сотрудничала
главным образом в журналах «Воля России» и «Современные
Записки», одно время печаталась в газете «Последние
Новости», но оттуда была удалена за то, что открыто
приветствовала Маяковского. Вообще — в эмиграции была
и слыла одиночкой. (“Почему она не едет в Советскую
Россию?») В 1936 г. я всю зиму переводила для французского
революционного хора (Chorale Revolutionnaire) русские
революционные песни, старые и новые, между ними — Похоронный
Марш («Вы жертвою пали в борьбе роковой»), а из советских
— песню из «Веселых ребят», «Полюшко — широко поле»,
и многие другие. Мои песни — пелись.
В 1937 г. я возобновила советское гражданство, а в июне
1939 г. получила разрешение вернуться в Советский Союз.
Вернулась я, вместе с 14-летним сыном Георгием, 18-го
июня 1939 г., на пароходе «Мария Ульянова», везшем испанцев.
Причины моего возвращения на родину — страстное устремление
туда всей моей семьи: мужа — Сергея Эфрона, дочери —
Ариадны Эфрон (уехала первая, в марте 1937 г.) и моего
сына Георгия, родившегося за границей, но с ранних лет
страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать
ему родину и будущность. Желание работать у себя. И
полное одиночество в эмиграции, с которой меня давным-давно
уже не связывало ничто.
При выдаче мне разрешения мне было устно передано, что
никогда никаких препятствий к моему возвращению не имелось.
Если нужно сказать о происхождении — я дочь заслуженного
профессора Московского Университета, Ивана Владимировича
Цветаева, европейской известности филолога (открыл одно
древнее наречие, его труд «Осские надписи»), основателя
и собирателя Музея Изящных Искусств — ныне Музея Изобразительных
Искусств. Замысел Музея — его замысел, и весь труд по
созданию Музея: изысканию средств, собиранию оригинальных
коллекций (между ними — одна из лучших в мире коллекций
египетской живописи, добытая отцом у коллекционера Мосолова),
выбору и заказу слепков и всему музейному оборудованию
— труд моего отца, безвозмездный и любовный труд 14-ти
последних лет его жизни. Одно из ранних моих воспоминаний:
отец с матерью едут на Урал выбирать мрамор для музея.
Помню привезенные ими мраморные образцы. От казенной
квартиры, полагавшейся после открытия Музея отцу, как
директору, он отказался и сделал из нее 4 квартиры для
мелких служащих. Хоронила его вся Москва — все бесчисленные
его слушатели и слушательницы по Университету, Высшим
Женским Курсам и Консерватории, и служащие его обоих
Музеев (он 25 лет был директором Румянцсвского Музея).
Моя мать — Мария Александровна Цветаева, рожд‹енная›
Мейн, была выдающаяся музыкантша, первая помощница отца
по созданию Музея и рано умерла.
Вот — обо мне.
Теперь о моем муже — Сергее Эфроне.
Сергей Яковлевич Эфрон — сын известной народоволки
Елизаветы Петровны Дурново (среди народовольцев «Лиза
Дурново») и народовольца Якова Константиновича Эфрона.
(В семье хранится его молодая карточка в тюрьме, с казенной
печатью: «Яков Константинов Эфрон. Государственный преступник».)
О Лизе Дурново мне с любовью и восхищением постоянно
рассказывал вернувшийся в 1917 г. Петр Алексеевич Кропоткин,
и поныне помнит Николай Морозов. Есть о ней и в книге
Степняка «Подпольная Россия», и портрет ее находится
в Кропоткинском Музее.
Детство Сергея Эфрона проходит в революционном доме,
среди непрерывных обысков и арестов. Почти вся семья
сидит: мать — в Петропавловской крепости, старшие дети
— Петр, Анна, Елизавета и Вера Эфрон — по разным тюрьмам.
У старшего сына, Петра — два побега. Ему грозит смертная
казнь и он эмигрирует за границу. В 1905 году Сергею
Эфрону, 12-летнему мальчику, уже даются матерью революционные
поручения. В 1908 г. Елизавета Петровна Дурново-Эфрон,
которой грозит пожизненная крепость, эмигрирует с младшим
сыном. В 1909 г. трагически умирает в Париже, — кончает
с собой ее 13-летний сын, которого в школе задразнили
товарищи, а вслед за ним и она. О ее смерти есть в тогдашней
«Юманитэ».
В 1911 г. я встречаюсь с Сергеем Эфроном. Нам 17 и
18 лет. Он туберкулезный. Убит трагической гибелью матери
и брата. Серьезен не по летам. Я тут же решаю никогда,
что бы ни было, с ним не расставаться и в январе 1912
г. выхожу за него замуж.
В 1913 г. Сергей Эфрон поступает в московский университет,
филологический факультет. Но начинается война и он едет
братом милосердия на фронт. В Октябре 1917 г. он, только
что окончив Петергофскую школу прапорщиков, сражается
в Москве в рядах белых и тут же едет в Новочеркасск,
куда прибывает одним из первых 200 человек. За все Добровольчество
(1917 г. — 1920 г.) — непрерывно в строю, никогда в
штабе. Дважды равен.
Все это, думаю, известно из его предыдущих анкет, а
вот чтo, может быть, не известно: он не только не расстрелял
ни одного пленного, а спасал от расстрела всех кого
мог, — забирал в свою пулеметную команду. Поворотным
пунктом в его убеждениях была казнь комиссара — у него
на глазах — лицо с которым этот комиссар встретил смерть.
— «В эту минуту я понял, что наше дело — ненародное
дело».
— Но каким образом сын народоволки Лизы Дурново оказывается
в рядах белых, а не красных? — Сергей Эфрон это в своей
жизни считал роковой ошибкой. Я же прибавлю, что так
ошибся не только он, совсем молодой тогда человек, а
многие и многие, совершенно сложившиеся люди. В Добровольчестве
он видел спасение России и правду, когда он в этом разуверился
— он из него ушел, весь, целиком — и никогда уже не
оглянулся в ту сторону.
Но возвращаюсь к его биографии. После белой армии —
голод в Галлиполи и в Константинополе, и, в 1922 г.,
переезд в Чехию, в Прагу, где поступает в Университет
— кончать историко-филологический факультет. В 1923
г. затевает студенческий журнал «Своими Путями» — в
отличие от других студентов, ходящих чужими — и основывает
студенческий демократический Союз, в отличие от имеющихся
монархических. В своем журнале первый во всей эмиграции
перепечатывает советскую прозу (1924 г.). С этого часа
его «полевение» идет неуклонно. Переехав в 1925 г. в
Париж, присоединяется к группе Евразийцев и является
одним из редакторов журнала «Версты», от которых вся
эмиграция отшатывается. Если не ошибаюсь — уже с 1927
г. Сергея Эфрона зовут «большевиком». Дальше — больше.
За Верстами — газета Евразия (в ней-то я и приветствовала
Маяковского, тогда выступившего в Париже), про которую
эмиграция говорит, что это — открытая большевистская
пропаганда. Евразийцы раскалываются: правые — левые.
Левые, оглавляемые Сергеем Эфроном, скоро перестают
быть, слившись с Союзом Возвращения на Родину.
Когда, в точности, Сергей Эфрон стал заниматься активной
советской работой — не знаю, но это должно быть известно
из его предыдущих анкет. Думаю — около 1930 г. Но что
я достоверно знала и знаю — это о его страстной и неизменной
мечте о Советском Союзе и о страстном служении ему.
Как он радовался, читая в газетах об очередном советском
достижении, от малейшего экономического успеха — как
сиял! («Теперь у нас есть то-то... Скоро у нас будет
то-то и то-то...») Есть у меня важный свидетель — сын,
росший под такие возгласы и с пяти лет другого не слыхавший.
Больной человек (туберкулез, болезнь печени), он уходил
с раннего утра и возвращался поздно вечером. Человек
— на глазах — горел. Бытовые условия — холод, неустроенность
квартиры — для него не существовали. Темы, кроме Советского
Союза, не было никакой. Не зная подробности его дел,
знаю жизнь его души день за днем, все это совершилось
у меня на глазах, — целое перерождение человека.
О качестве же и количестве его советской деятельности
могу привести возглас парижского следователя, меня после
его отъезда допрашивавшего: «Mais Monsieur Efron menait
une activite sovietique foudroyante!» («Однако, господин
Эфрон развил потрясающую советскую деятельность!») Следователь
говорил над папкой его дела и знал эти дела лучше чем
я (я знала только о Союзе Возвращения и об Испании).
Но что я знала и знаю — это о беззаветности его преданности.
Не целиком этот человек, по своей природе, отдаться
не мог.
Все кончилось неожиданно. 10-го октября 1937 г. Сергей
Эфрон спешно уехал в Союз. А 22-го ко мне явились с
обыском и увезли меня и 12-летнего сына в парижскую
Префектуру, где нас продержали целый день. Следователю
я говорила все, что знала, а именно: что это самый благородный
и бескорыстный человек на свете, что он страстно любит
свою родину, что работать для республиканской Испании
— не преступление, что знаю его — 1911 г. — 1937г. —
26 лет — и что больше не знаю ничего. Через некоторое
время последовал второй вызов в Префектуру. Мне предъявили
копии телеграмм, в которых я не узнала его почерка,
и меня опять отпустили и уже больше не трогали.
С Октября 1937 г. по июнь 1939 г. я переписывалась с
Сергеем Эфроном дипломатической почтой, два раза в месяц.
Письма его из Союза были совершенно счастливые — жаль,
что они не сохранились, но я должна была их уничтожать
тотчас же по прочтении — ему недоставало только одного:
меня и сына.
Когда я 19-го июня 1939 г., после почти двухлетней разлуки,
вошла на дачу в Болшево и его увидела — я увидела больного
человека. О болезни его ни он, ни дочь мне не писали.
Тяжелая сердечная болезнь, обнаружившаяся через полгода
по приезде в Союз — вегетативный невроз. Я узнала, что
он эти два года почти сплошь проболел — пролежал. Но
с нашим приездом он ожил, — за два первых месяца ни
одного припадка, что доказывает, что его сердечная болезнь
в большой мере была вызвана тоской по нас и страхом,
что могущая быть война разлучит навек... Он стал ходить,
стал мечтать о работе, без которой изныл, стал уже с
кем-то из своего начальства сговариваться и ездить в
город... Всe говорили, что он, действительно воскрес...
И — 27-го августа — арест дочери.
Теперь о дочери. Дочь моя, Ариадна Сергеевна Эфрон,
первая из всех нас уехала в Советский Союз, а именно
15 марта 1937 г. До этого год была в Союзе Возвращения
на Родину. Она очень талантливая художница и журналистка.
И — абсолютно лояльный человек. В Москве она работала
во французском журнале «Ревю де Моску» (Страстной бульвар,
д‹ом› 11) — ее работой были очень довольны. Писала (литературное)
и иллюстрировала, отлично перевела стихами поэму Маяковского.
В Советском Союзе себя чувствовала очень счастливой
и никогда ни на какие бытовые трудности не жаловалась.
А вслед за дочерью арестовали — 10-го Октября 1939 г.,
ровно два года после его отъезда в Союз, день в день,
— и моего мужа, совершенно больного и истерзанного ее
бедой.
Первую денежную передачу от меня приняли: дочери — 7-го
декабря, т. е. 3 месяца, 11 дней спустя после ее ареста,
мужу — 8-го декабря, т. е. 2 месяца без 2-х дней спустя
ареста. Дочь п‹...› [1]
7-го ноября было арестовано на той же даче семейство
Львовых, наших сожителей, и мы с сыном оказались совсем
одни, в запечатанной даче, без дров, в страшной тоске.
Я обратилась в Литфонд, и нам устроили комнату на 2
месяца, при Доме Отдыха Писателей в Голицыне, с содержанием
в Доме Отдыха после ареста мужа я осталась совсем без
средств. Писатели устраивают мне ряд переводов с грузинского,
французского в немецкого языков. Еще в бытность свою
в Болшеве (ст‹анция› Болшево, Северной ж‹елезной› д‹ороги›.
Поселок Новый Быт, дача 4/33) я перевела на французский
ряд стихотворений Лермонтова — для «Ревю де Моску» и
Интернациональной Литературы. Часть из них уже напечатана.
Я не знаю, в чем обвиняют моего мужа, но знаю, что
ни на какое предательство, двурушничество и вероломство
он не способен. Я знаю его — 1911 г. — 1939 г. — без
малого 30 лет, но то, что знаю о нем, знала уже с первого
дия: что это человек величайшей чистоты, жертвенности
и ответственности. То же о нем скажут друзья и враги.
Даже в эмиграции, в самой вражеской среде, никто его
не обвинил в подкупности, и коммунизм его объясняли
«слепым энтузиазмом». Даже сыщики, производившие у нас
обыск, изумленные бедностью нашего жилища и жесткостью
его кровати ( — «Как, на этой кровати спал г‹осподи›н
Эфрон?») говорили о нем с каким-то почтением, а следователь
— так тот просто сказал мне: — «Г‹осподи›н Эфрон был
энтузиаст, но ведь энтузиасты тоже могут ошибаться...»
А ошибаться здесь, в Советском Союзе, он не мог, потому
что все 2 года своего пребывания болел и нигде не бывал.
Кончаю призывом о справедливости. Человек душой и телом,
словом и делом служил своей родине и идее коммунизма.
Это — тяжелый больной, не знаю, сколько ему осталось
жизни — особенно после такого потрясения. Ужасно будет,
если он умрет не оправданный.
Если это донос, т. е. недобросовестно и злонамеренно
подобранные материалы — проверьте доносчика.
Если же это ошибка — умоляю, исправьте пока не поздно.
Марина Цветаева
________________________________________________________________________
1. Не дописано.
НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ТОВ‹АРЩУ› Л. П. БЕРИЯ.
МОСКВА, 14-ГО ИЮНЯ 1940 Г.
Уважаемый товарищ,
Обращаюсь к вам со следующей просьбой. С 27-го августа
1939 г. находится в заключении моя дочь, Ариадна Сергеевна
Эфрон, и с 10-го октября того же года — мой муж, Сергей
Яковлевич Эфрон (Андреев).
После ареста Сергей Эфрон находился сначала во Внутренней
тюрьме, потом в Бутырской, потом в Лефортовской, и ныне
опять переведен во Внутреннюю. Моя дочь, Ариадна Эфрон,
все это время была во Внутренней.
Судя по тому, что мой муж, после долгого перерыва, вновь
переведен во Внутреннюю тюрьму, и по длительности срока
заключения обоих (Сергей Эфрон — 8 месяцев, Ариадна
Эфрон — 10 месяцев), мне кажется, что следствие подходит
— а может быть уже и подошло — к концу.
Все это время меня очень тревожила судьба моих близких,
особенно мужа, который был арестован больным (до этого
он два года тяжело хворал).
Последний раз, когда я хотела навести справку о состоянии
следствия (5-го июня, на Кузнецком, 24), сотрудник НКВД
мне обычной анкеты не дал, а посоветовал мне обратиться
к вам с просьбой о разрешении мне свидания.
Подробно о моих близких и о себе я уже писала вам в
декабре минувшего года. Напомню вам только, что я после
двухлетней разлуки успела побыть со своими совсем мало:
с дочерью — 2 месяца, с мужем — три с половиной, что
он тяжело болен, что я прожила с ним 30 лет жизни и
лучшего человека не встретила.
Сердечно прошу вас, уважаемый товарищ Берия, если есть
малейшая возможность, разрешить мне просимое свидание.
Марина Цветаева
Сейчас я временно проживаю по следующему адр‹есу›:
Москва
Улица Герцена, д‹ом› 6, кв‹артира› 20
Телеф‹он› К-0-40-13
Марина Ивановна Цветаева |
