Волошину М. А. 11-ое августа 1911 г.

18

Усень-Ивановский завод,
11-го августа 1911 г.

Милый Максинька,

Одновременно с твоим ля́сьiм письмом, я получила 2 удивительно дерзких открытки от Павлова[1], друга Топольского[2].

Мое молчание на его 2-ое письмо он называет «неблаговидным поступком», жалеет, что счел меня за «вполне интеллигентного» человека и радуется, что не прислал своих «произведений».

Я думаю отправить ему в полк открытку такого содержания:

«Милостивый Государь, так как Вы, очевидно, иного далекого общества, кроме лошадиного, не знаете, то советую Вам и впредь оставаться в границах оного.

На слова, вроде «неблаговидный поступок» принято отвечать не словами, а жестом».

__________

— Как хорошо, что лошадь женского рода!

С удовольствием думаю о нашем появлении в Мусагете[3] втроем и на ты! Ты ведь приведешь туда Сережу?

А то мне очень не хочется просить об этом Эллиса.

Спасибо за письмо, милый Медведюшка.

Меня очень обрадовало твое усиленное рисование, Сережу тоже, — по какой чудной картине ты нам подаришь, с морем, с горами, с полынью! Если ты о них забудешь при встрече в Москве, ты ведь позволишь нам напомнить, — vous refraîcher la mémoire?[*]

Сережа готовит тебе сюрприз, я … мечтаю о твоих картинах, — видишь, как мы тебя вспоминаем!

Макс, я сейчас загадала на тебя по Jean Paul’y и вот что вышло: «Warum erscheinen uns keine Tierseelen?»[**]

— Доволен?

Довольно глупостей, буду писать серьезно.

Сперва о костюмах:

у меня с собой только серая юбка, разодранная уже до Коктебеля в 4-ех местах. Я ее каждый день зашиваю, но сегодня на меня упал рукомойник и разодрал весь низ. Мы и его и ее заклеили сургучом.

— Во-вторых, о Сережином питании: он выпивает по две бутылки сливок в день, но не растолстел.

— В-третьих, о моей постели: она скорей похожа на колыбель, притом на плохую. В середине ее слишком большое углубление, так что ложась в нее, я не вижу комнаты. Кроме того, парусина рвется не по часам, а по минутам. Стоит только шевельнуться, как слышится зловещий треск, после к<оторо>го я всю ночь лежу на деревяшке.

— В-четвертых, о книгах: я читаю Jean Paul’a, немецкие стихи и Lichtenstein[4]. Представь себе, Макс, что я совсем не изменилась с 12-ти л<ет> по отношению к этой книге.

Жду письма с Мишиным дуэлем[5], Спящей Царевной, названием и описанием предназначенных нам картин, всем, что не лень будет описать — или не жалко.

Спасибо за Гайдана, 4 pattes[***] и затылок[6]. А когда ты в меня мячиком попал, я тебе прощаю.

МЦ.<…>

Сноски    (↵ вернуться к тексту)
  1. Речь идет о малоизвестном поэте Николае Васильевиче Павлове, коктебельском соседе Волошина. Опубликовал в своем сборнике два стихотворения с эпиграфами из произведений Цветаевой («Распятые тени». Стихотворения. Одесса, 1917. С. 48, 54).
  2. А. Д. Топольскому посвящено стихотворение М. Цветаевой «Белоснежка» («Спит Белоснежка в хрустальном гробу…»). См. т. 1.
  3. О Мусагете см. письмо 2 к Эллису и комментарии 1, 2 к нему.
  4. Освежить вам память (фр.).
  5. Почему нам не являются души животных? (нем.).
  6. оман немецкого писателя В. Гауфа (1802–1827). Одно из самых любимых произведений М. Цветаевой в детстве и юности. Ее детские впечатления от этого романа нашли отражение в раннем стихотворении «Как мы читали «Lichtenstein». См. т. 1.
  7. Речь идет, по-видимому, о какой-то выходке Михаила Лямина, двоюродного брата М. Волошина. Лямин был психически больным, страдал манией преследования.
  8. 4 лапы (фр.).
  9. Похоже, что М. Волошин вложил в письмо к Цветаевой отпечатки лап коктебельской собаки Гайдана и свое шуточное стихотворение «Гайдан». В нем от имени пса рассказывается о дружбе с Цветаевой, взявшей его под свое покровительство. (См.: Фейнберг Л. В Коктебеле, у Максимилиана Волошина. — Дон. 1980. № 7).

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941