Шарлю Вильдраку

<Медон, 1930г.>1
Дорогой господин Вилъдрак, я получила письмо Ваше, и книгу2. Не ответила Вам раньше лишь из нежелания превращать Ваш летний отдых в эпистолярный. Но поскольку Вы уже вернулись…
Вы спрашиваете меня, почему я рифмую свои стихи:
Я католик, я крещеный.
У меня есть пес ученый.
Очень я его люблю,
Хлебом я его кормлю!
(Жако, 6-ти лет, сын лавочницы из нашего дома)
Если бы указанный автор указанного четверостишия возгласил: «Я – христианин, обладатель собаки, которую кормлю хлебом», – этим бы он ничего не сказал ни себе, ни другим: этого бы просто не было; а вот – есть.
Вот почему, господин Вильдрак, я рифмую стихи.

Белые стихи, за редчайшими исключениями, кажутся мне черновиками, тем, что еще требует написания, – одним лишь намерением, не более.
Чтобы вещь продлилась, надо, чтобы она стала песней. Песня включает в себя и ей одной присущий, собственный – музыкальный аккомпанемент, а посему – завершена и совершенна и – никому ничем не обязана.
(Почему я рифмую! Словно мы рифмуем – «почему»! Спросите народ – почему он рифмует; ребенка – почему рифмует он; и обоих – что такое «рифмовать»!)

Вот попытка ответа на Ваш – легчайший! – упрек мне в том, что звуковое начало в моих стихах преобладает над словом, как таковым (подразумевается – над смыслом)! – Милый друг, всю свою жизнь я слышу этот упрек, просто – жду его. И Вы попали в точку, ничего обо мне не зная, с первого взгляда (по первому слуху)! Однако Вы оказались проницательнее других, сопоставив не только звук и смысл, но и – слово (третью державу!) Упрек же Ваш, вместо того чтобы огорчить или я опечалить, заинтересовал меня, как повод к спору, из которого я могла бы немало извлечь для себя.
Я пишу, чтобы добраться до сути, выявить суть; вот основное, что могу сказать о своем ремесле. И тут нет места звуку вне слова, слову вне смысла; тут – триединство.
Поймите, дорогой господин Вильдрак, я защищаю не свой перевод «Молодца» – не самоё себя, а свое дело: правое дело.
Я Вам буду только благодарна, если Вы укажете мне те или иные – или просто неудачные – или невнятнозвучащие – места, тем более что я – иностранка. Я могу плохо владеть рифмой – согласна; но Вам никогда не убедить меня в том, что рифма сама по себе – зло.
(Только не сердитесь! Если сержусь я – то в полном к Вам доверии.)
О Вашей книге. Знаете ли, она мне очень напоминает Рильке, Рильке в «Записках»3.
Ваша книга – обнаженное сердце, не защищенное формой, книга – сказанная, не написанная, а поэтому скорее услышанная, чем прочтенная. Я ее перечитала три раза. И себя нашла в ней (вот Вам случай поверить мне на слово!) – главное в «Быть Человеком»4, главное в: «Коль встретишь ты того, кто золотом владеет», главное в: «Бесстрастно говорят – подай и принеси»5, главное в этих «подай и принеси», весомых, как существительное; которые я выделила бы курсивом; которые я прочла – курсивом!
«Кушать подано» – та, подающая, та, принимающая, о «подаче» не думают; но Вы – я – мы – поэты, мы – обостренный слух, думаем за них: подано обеими моими руками – ее рукам, платиновым и праздным. Не так ли?
Харчевня, это весь Рильке. Рассказы о Боге6, Его собственное во внутренней сущности вещей. Когда я произношу имя Рильке, я имею в виду братство. Подделываться под Рильке невозможно, можно родиться, можно быть Рильке7. В этой книге, наполненной любовью, Вы его брат, как человек, в этом Вы вместе – «братья-люди». Вы как его брат-дерево, его брат-волк.
И что меня особенно трогает – не знаю и не хочу даже знать, почему, – столь часто повторяемое Вами слово «милый», «милая», – не столько к людям относимое, такое скромное и такое не стихотворное!
…Voici le cavalier sans cheval! 8
Этой строкой определен Ваш выбор в жизни, может быть даже – прежде жизни! Кто хочет, может завести себе коня; кто хочет – молитвенник, но, не имея их, – быть (всадником, монахом) – высшая гордыня или высочайший отказ.
Как мне знаком этот всадник без коня!..

…Не странно ли, что я, влюбленная в рифму более, чем кто-либо, обратилась именно к Вам, высокомерному ее неприятелю? Не проще ли было бы привести моего «Молодца» в гостеприимный стан друзей рифмы – если таковой существует?9
Прежде всего и во всем: мой инстинкт всегда ищет и создает преграды, т. е. я инстинктивно их создаю – в жизни, как и в стихах.
Итак, по-своему, я была права.
Дальше: нас с Вами связывают узы родства. Вы ведь любите Россию и Пастернака; и, главное, Рильке, который не поэт, а сама поэзия.
Пишу все это, чтобы сообщить Вам, что я с большим удовольствием приду в этот вторник к 4 ч. на 12, rue de Seine10.
До свидания, дорогой господин Вильдрак. Вам решать, хотите ли Вы меня видеть. Если бы я не послала Вам рукопись, я бы испытывала по отношению к Вам ту же свободу, что и по отношению к Вашей книге: ame a ame (восхищаетесь этими тремя а!), но – мне неловко, что я попросила Вас ее прочитать, и поэтому буду молчать, пока не заговорите Вы.
МЦ.
P. S. Присланный Вами милый стишок о тетушке, которая, подметая пол, нашла апельсин, полон смысла и солнца; солнечное воскресенье, вощеный паркет, апельсиновый апельсин… и сама тетушка в чепце, смахивающем на фригийский колпак11… но меня понесло, и Вы уже морщитесь.
Р. S. Мой Жако незнаком с псалмами, ибо он – истинный язычник и сын язычников, к тому же ходит в коммунальную школу, а не к г<осподи>ну кюре.
Только рифма (необходимость срифмовать ученую собаку) превратила его в «крещеного». Как всегда, «в начале было слово», что до самой собаки, вернее – пса, то он действительно существует, с чего мне и следовало начать. Это – Зиг; ученый или нет, он шастает по помойкам.


Вильдрак (настоящая фамилия Мессаже) Шарль (1882–1971) – французский поэт, прозаик, драматург. Впервые выступил в 1901 г. с брошюрой «Свободный стих» («Le verlibrisme»).
Переписка Цветаевой с Вильдраком началась в 1930 г., когда она послала ему главы своего французского «Молодца» («Le Gars»).
«Из дружбы с Ш<арлем> В<ильдраком> ничего не вышло: дружбы не вышло. Переписывались по поводу моего «Gars» – ни в чем друг друга не убедили – и не разубедили – я поэт, он нет (и поэт: a ses heures , а у меня – ни часу, чтоб не), несколько раз встретились в гостиной, с гостями – в столовой, с семьей – и потом кончилось: понемножку сошло на нет», – писала Цветаева в 1938 г., перенося письмо Вильдраку в тетрадь (цит. по копии из архива составителя).
Впервые – Новый мир. 1969. № 4. С. 203–205. (Пер. с фр. А. Эфрон.) Печатается по тексту первой публикации (с дополнительными вставками по рукописной копии, выполненной А. Эфрон и хранящейся в архиве составителя. Перевод вставок В. Лосской).
1 Письмо включает в себя фрагменты других писем Цветаевой к Вильдраку, написанных в то же время.
2 Судя по содержанию письма, Цветаева получила от Вильдрака его сборник стихов «Livre d’amour» (Книга любви, 1914).
В архиве Цветаевой хранится также книга для детей Вильдрака «Розовый остров», которую автор подарил сыну Цветаевой Георгию со следующей дарственной надписью: «Госпоже Марине Цветаевой, с надеждой на то, что эта история покажется ей достойной быть рассказанной ее маленькому «Молодцу» (пер. А. С. Эфрон).
3 Имеются в виду «Записки Мальте Лауридса Бритте» (1910) Рильке.
4 Стихотворение Вильдрака из его сборника «Книга любви».
5 Первые строчки стихотворении без названия из «Книги любви».
6 Имеется в виду сборник рассказов Рильке «Истории о господе Боге».
7 Переписывая письмо в тетрадь, Цветаева здесь сделала помету: «кто угодно не может родиться Рильке. 5 августа 1938 г. – переписывая».
8 Начальная строка стихотворения Ш. Вильдрака из цикла «Les Conquerants» («Завоеватели»).
9 Об одном из чтений Цветаевой перед публикой своего французского «Молодца» см. письмо 56 к А. А. Тестовой и комментарий 3 к нему (т. 6).
10 По-видимому, адрес Ш. Вильдрака.
11 Головной убор древних фригийцев, послуживший моделью для шапок участников Великой французской революции.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941