Р. Зибер-Рильке

Meudon (S. et О.), France,
2, Avenue Jeanne d’Arc,
24-го января 1932 г. воскресенье

Дорогая госпожа Рут,
Ваша подпись, когда я прочла ее, была для меня ударом – ведь еще вчера вечером я заглядывала в Вашу колыбель, совершенно не зная, «что из нее (Вас) получится»1. И вот – спустя столько лет – получилось. В каждом письме – стихе – время останавливается – навсегда, то есть становится чем-то вечным. (Если этого нет, значит, и написанного вовсе нет – или оно ничтожно.) Вечно начинается маленькая Рут.
Вот почему, дорогая госпожа этот – почти что ужас и это – более чем изумленье, когда я увидала Вашу подпись. Значит, время все-таки движется. Значит, есть какое-то иное время, которое только и делает, что движется.
– Точно так и с Р<илке>. В своих ранних письмах молодой Р<ильке> останавливается – неподвижно, как он стоял у окна, – навсегда. И пока я пишу эти строки, мне становится ясно, что Р<ильке>, собственно, никуда не двигался (в смысле своего продвиженья, развития), он всего лишь рос, как наши русские столпники, что пятьдесят лет подряд неподвижно стояли на деревянном столпе и в конце концов перерастали небо.
(Я знаю, что Р<ильке> любил ходьбу, но когда в ходьбе не замечаешь, не чувствуешь своих ног, ощущая собственный шаг лишь по бегущим (летящим) мимо небесам и землям, это опять-таки рост – неподвижность – устремленность.
Вам хотелось бы иметь письма? – Длинное, длинное тире. – Чтобы напечатать? Или только прочесть (получить)?
Когда четыре года назад я перевела на русский несколько его писем (кажется, из книги (или журнала) его памяти в издательстве «Insel») и еще одно женское письмо о нем («Неизвестная» (Inconnue ) – знаете ли Вы это письмо – из книжки Э дм она Жалу), я написала небольшое предисловие: почему я не публикую писем Р<ильке> ко мне2. Кратко: раз я не сделала этого вчера, почему я должна это сделать сегодня? Произошло ли что-либо между вчера и сегодня, что дало бы мне внутреннее право (и могло бы пробудить желание) сделать это? Его смерть? Но во мне его смерть еще не исполнилась, ведь я каждую минуту хочу ему что-то сказать – и говорю – даже о погоде. Есть русское поверье, что душа после смерти тела пребывает в доме еще сорок дней. Я тоже в этом уверена – кроме числа дней. С моей матерью (умерла в 1905-м3) я никогда не разговариваю, она вся для меня обратилась в образ и вечность.
В своей внутренней жизни я не желаю связывать или стеснять себя такой случайностью (напастью), как смерть. Печатать? Зачем? Чтобы доставить радость другим? Тогда почему я не порадовала их (тех же самых!) вчера? Чтобы сохранить письма? Но для этого их не нужно печатать, достаточно их не трогать (пусть себе спят и творят во сне).
Я не хочу, чтобы его смерть свершилась.
Так писала я четыре года тому назад, так чувствую и поныне, с тем, видно, останусь до конца моих дней. Пока вещь во мне, она – я, стоит только ее назвать – она принадлежит всем. Ну а напечатать? То, что не имеет и не могло иметь своего завершенья, ибо не имело истинного начала (почему? – об этом как-нибудь позже), завершится тотчас, как будет напечатана первая (или последняя) строчка. Вот все, что написал мне Р<ильке>. Больше он мне ничего не пишет.
Таковы, дорогая госпожа Рут, причины моего «нет».
Но – раньше я говорила «нет» просто по своей воле, никем не принуждаемая, сама себя – испытуя, сама себе – отвечая, с собственной совестью наедине; теперь же я стою перед Вами, дорогая госпожа Рут! Вы, единственный его ребенок (который не мог быть сыном), единственная его кровь (как высоко он ценил это слово и вещество!), – Вы имеете полное право на всего ушедшего. Ваше право на него – его право на самого себя. Вам я верну его письма.
О копии Вы не должны беспокоиться, дорогая госпожа Рут: все, даже любое вычеркнутое слово, даже буква (если бы нашлись таковые) будут в копии точно соответствовать оригиналу. Достаточно – как рука поэта – в вещах поэта.
Итак, временно – для чтения и восхищения, не для печати. А когда хронологически этим письмам подойдет черед (лето – осень 1926 года)4, Вы обратитесь ко мне еще раз, да? Поживем – увидим, может, я все-таки соглашусь. Кроме меня никто не читал этих писем. Лишь Элегию я переписала для Бориса Пастернака, сына художника Леонида Пастернака (друга Р<ильке>) и – величайшего поэта России.

О Р<ильке> я уже кое-что напечатала, мое к нему: по-русски: новогоднее письмо (к его первому новому году – там) – стихи – и лирическую прозу «Твоя смерть», собственно, тоже письмо о его смерти в ближайшем соседстве – справа и слева – двух других смертей: бедной маленькой француженки (учительницы) и русского мальчика Вани. (Обоих я любила и знала, маленькая француженка умерла незадолго до него, маленький мальчик Ваня – вскоре после него, во мне они оказались его соседями.)
Хотите ли иметь эти произведения (напечатаны в русских журналах)? Вдобавок ко многому, что появилось уже в память о нем и еще появится? Перевода, к сожалению, нет, но, будь у меня уверенность или хотя бы надежда, что это делается не для меня одной, я могла бы взять на себя и выполнить оба немецких перевода. Благодарность России за его великую любовь к ней, еще и так это мыслится.

О его письмах.
Первое, с чего я хотела б начать, если издательство «Insel» даст согласие на ту работу, – перевод на французский и русский языки русской выборки из томов его писем. Ведь Р<ильке> всегда мечтал написать такую книгу, да она уже и написана, ее надо только составить. Всё, даже мелочи, каждая отдельная строчка должны войти в нее, скажем, строчка из первого тома: «Полночь, необычная полночь – сегодня в России начинается Новый Год»5. Уже в одной строчке – весь Р<ильке>, все его отношение к России, я не знаю, что Вы при этом чувствуете, высокочтимая госпожа Рут, я же чувствую дрожь и трепет – так завораживает! Мне можете Вы доверить выбор!
…И наконец – ведь в каждом томе наверное будет что-нибудь о России – получится эта книга (Россия Рильке), написанная им самим. Его волжский мир. Точное слово!6
Это была бы работа, параллельная появленью новых томов его писем, и с выходом последнего тома вся книга была бы готова. – Согласны ли Вы, дорогая госпожа Рут, с французским (оно же будет и русским) заглавием книги: La Russie de R. M. Rilke. Это звучит (да и по сути) глубже, чем «R. M. Rilke et la Russie». Более Он. Более цельно. Его Россия, Как его смерть. По-французски я умею писать и сочинять стихи так же, как на родном языке. Не беспокойтесь и будьте во мне уверены.
Россия оказалась неблагодарной к любившему ее великому поэту – не Россия, но эта наша эпоха. Моя работа стала бы началом бесконечной благодарности.

(Отнеситесь с терпеньем ко мне и моему письму – нам не обойтись без длиннот!)
Когда и если будете отвечать мне, не забудьте, пожалуйста, сообщить, что Вы думаете о возможности немецкого перевода моих уже упомянутых произведений о Р<ильке> («Новогоднее» и «Твоя смерть»). Ибо ради себя одной я не стану этого делать: у меня едва остается в день два свободных часа для работы, и я пишу все время что-то свое (а Р<ильке> ведь понимает по-русски!7). Я взялась бы за перевод лишь при полной уверенности, что это делается для других.
С почтительным поклоном Вам и Вашей матери (ведь ее Вы подразумеваете, когда пишете «мы»?8)
Марина Цветаева
P. S. Мне очень хотелось бы иметь фотографию маленькой Кристианы, о которой Р<ильке> летом 1926 писал с такой гордостью: «И третий год ее жизни ужа давно позади»9. Моему сыну шел тогда второй год.
Письма, Элегию и посвящения на книгах (он подарил мне «Орфея», «Элегии»10 и напоследок «Verger»11) Вы получите немного позже, но наверняка – в достовернейших копиях. И еще – позже все будет мной завещано Музею Рильке, нет – Святилищу Рильке, ибо так это должно называться: Музей Гёте и Святилище Рильке.

Зибер-Рильке Рут (1901–1972) – дочь Рильке. Вместе с мужем Карлом Зибером (см. комментарий 2 к письму 12 к Н. Вундерли-Фолькарт) в те годы занималась сбором писем Рильке, готовила их к печати. В связи с этим Рут Рилысе обратилась к Цветаевой с просьбой прислать в Веймар письма поэта. Цветаева письма не послала, Рут свою просьбу не повторила. В итоге письма остались у Цветаевой. Подробнее о причинах несостоявшейся передачи писем Рильке его дочери см.: Небесная арка. С. 365 – 366.
Впервые – Рус. мысль. 1991. 28 июня. Литер, приложение № 12. С. 10–12 (публикация и пер. с нем. К. М. Азадовского). Печатается по тексту первой публикации (с уточнениями по тексту републикации в «Небесной арке») с частичным использованием комментариев.
1 Цветаева читала книгу писем Рильке (см. комментарий 1 к письму 11 к Н. Вундерли-Фолькарт). В своих письмах конца 1901 – начала 1902 г. Рильке, сообщая своим знакомым о родившейся у него 12 декабря 1901 г. дочери, описывает ее в колыбели, размышляет о ее будущем.
2 См. статью «Несколько писем Райнер Мария Рильке» и подборку переводов «Из писем Райнер Мария Рильке» в т. 5.
3 М. А. Мейн умерла 5 июля 1906 г.
4 Статья «Несколько писем Райнер Мария Рильке» была написана в 1929 г.
5 Неточная цитата из письма Рильке с художнице Пауле Беккер (1876–1907) от 13 января 1901 г. (Rainer Maria Rilke. «Briefe und Tagebucher aus der Fruhzeit 1899 bis 1902». C. 94).
6 См. комментарий 4 к письму 2 к Н. Вундерли-Фолькарт.
7 Рильке изучал русский язык в 1899–1902 гг. В письме от 17 мая 1926 г. он писал Цветаевой: «…еще десять лет назад я почти без словаря читал Гончарова и все еще довольно свободно читаю русские письма…» (Письма 1926 года. С. 101).
8 Мать Рут, Клара Рильке, жила в те годы под Бременом. Слово «мы» в письме Рут относилось к ее мужу Карлу Зиберу.
9 Из письма Рильке к Цветаевой от 17 мая 1926 г.
10 См. комментарий 9 к письму 1 к Рильке.
11 См. письмо 8 к Н. Вундерли-Фолькарт и комментарий 1 к нему.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941