|
Эфрон Е. Я.
<Июль 1911>
Дорогая Лиленька,
За неимением шоколада посылаю Вам картинку.
Сереженька здоров, пьет две бутылки кумыса в день, ест
яйца во всех видах, много сидит, но пока еще не потолстел.
У нас настоящая русская осень. Здесь много берез и сосен,
небольшое озеро, мельница, речка. Утром Сережа занимается
геометрией, потом мы читаем с ним франц<узскую>
книгу Daudet [Доде Альфонс — французский писатель.]
для гимназии, в 12 завтрак, после завтрака гуляем, читаем,
— милая Лиля, простите скучные описания, но при виде
этого петуха ничего умного не приходит в голову.
Давно ли уехала Ася и куда? Как вел себя И. С.? Мой
привет Вере [В. Я. Эфрон]. Когда начинается тоска по
Коктебелю, роемся в узле с камешками.
Пишите, милая Кончитта, [Прозвище Э.Я. Эфрон] и не забывайте
милой меня.
На днях мы с С<ережей> были в Белебее. Это крошечный
уездный городок совершенно гоголевского типа. Каторжники
таскают воду, в будке сидит часовой, а главное — во
всем городе нельзя достать лимонаду.
Я сегодня видела Вас во сне. Вы были в клетчатом платке
и страшно хохотали. Я перекрестила Вас и Вы исчезли.
Интересно? Простите за все эти глупости!
<На обороте рукой С. Я. Эфрона:>
По получении этого письма поезжай к Юнге [А. Э. Юнге],
бери у него микроскоп и принимайся читать сие письмо.
Сережа.
В Коктебель
Милая Лилька
Страшно спешу черкнуть тебе два слова.
Сегодня отходит почта. Боюсь ее пропустить.
Бегу, бегу!
Положим, что не бежит, а идет, ну, дальше: дальше…*
Что дальше?
Целую тебя и Верку и Макса, конечно!
Сережа
«Ну?!» говорит Марина и я принужден кончить письмо с
лишней ложью на совести, - я сидела в другой комнате
и совсем не говорила «ну».
МЦ
Адрес: Усень-Ивановский завод, Уфимской губернии,
Белебеевского уезда, Волостное правление, мне.
25-го июля 1911 г.
<Далее следует рисунок МЦ, изображающий кисть руки
с длинными и тонкими пальцами.>
P.S. Сережа находит
здесь свою руку похожей на когти Вурдалака.
____________
Комментарии
* Строки, выделенные курсивом, написаны М.И. Цветаевой
Москва, 9-го октября 1911
г.
Милая Лиля, извините меня, пожалуйста, за вчерашнюю
неловкость с Лидией Александровной [Л.А.Тамбурер].
Я вовсе не хотела обидеть Вас, это случилось совершенно
неожиданно для меня самой. Л<идия> А<лександровна>
вошла первая, я вслед за ней, и она сразу начала мне
что-то говорить, — мне показалось, что уже поздно знакомить.
Еще раз прошу Вас извинить меня за эту некорректность.
Всего лучшего. Вера с котенком, кажется, не воюет.
МЦ.
Париж, 5/18 марта 1912 г.
<В Москву>
[Написано на открытке с видом: “Jardin du Luxemburg,
le Coin des Nourrices” (“Люксембургский сад, уголок
кормилиц”).]
Милая Лиля, вчера утром мы приехали в Париж. Сережа
лучше меня знает названия улиц и зданий. Я, желая показать
ему Notre Dame, повела его вчера в совершенно обратную
сторону. Аси мы еще не разыскали. Наше отчаяние — все
эти автобусы и омнибусы, загадочные своим направлением.
Пока до свидания.
МЭ
<24-го апреля/7-го
мая 1912 г.>
Милая Лиленька, Сережа страшно обрадовался Вашему письму.
Скоро увидимся. Мы решили лето провести в России. Так
у нас будет 3 лета: в Сицилии, в Шварцвальде, в России.
Приходите встречать нас на вокзал, о дне и часе нашего
приезда сообщим заранее. У нас цветут яблони, вишни
и сирень, — к сожалению, все в чужих садах. Овес уже
высокий, — шелковистый, светло-зеленый, везде шумят
ручьи и ели. Радуйтесь: осенью мы достанем себе чудного,
толстого, ленивого кота. Я очень о нем мечтаю. Каждый
день при наших обедах присутствует такой кот, жадно
смотрит в глаза и тарелки и, не вытерпев, прыгает на
колени то Сереже, то мне. Наш кот будет такой же.
<Приписка на полях:>
Радуюсь отъезду Макса и Пра и скорому свиданию с Вами
и Верой. Всего лучшего.
МЭ.
Иваньково,
1-го августа 1912 г.
Милая
Лиля,
Сережа
был это время очень болен, t доходила до сорока. Доктор,
приглашенный из Покровского, сначала подумал о воспалении
толстой кишки, потом решил, что это остро-инфэкционная
болезнь, происшедшая от какой-нибудь плохой воды или
чего-нибудь в этом роде. Теперь он поправляется, но
очень ослабел от долгого голодания. Рот у него упорно
не улучшается: совершенно зеленый язык, до крови растрескавшийся
по бокам, опухшие, налитые кровью десны с нарывами,
- словом полный ужас. Ему трудно глотать даже холодную
жидкую пищу. Сегодня сюда приехали к нам наши комиссионеры,
- купчая окончательно утверждена и дом наш(1). Не беспокойтесь
о Сереже: теперь дело идет на поправку, но скоро ли
окрепнет – неизвестно. Нужно еще долго лежать и соблюдать
диэту. Болезнь длилась около недели. Температура второй
день нормальная. Всего лучшего, скоро напишу еще.
МЭ
__________
Комментарии
1
– Речь идет о покупке дома в Малом Екатерининском переулке.
Иваньково, 9-го августа 1912 г.
<В Гангут>
Милая Лиля,
Сережа приблизительно выздоровел. Приблизительно — потому
что очень худ. Вчера мы были в Москве, в первый раз
после его болезни.
Представьте себе: госпожа, продавшая нам дом [Владелицей
дома в Малом Екатерининском переулке была Юлия Михайловна
Горяинова, вдова коллежского советника.], упорно и
определенно не желает из него выезжать. 3 недели тому
назад она уже знала, что ей придется найти себе квартиру
к 5-му авг<уста>. Она же всё время преспокойно
жила на даче, не делая никаких приготовлений к выезду.
Несколько дней тому назад мы еще раз предупреждали ее
о необходимости выехать до 5-го, и вот вчера приезжаем
в Москву, думая перевозить мебель — и что же? Квартиры
у нее нет, ни одна вещь не вывезена, и сама она неизвестно
где. Мы написали ей записку с извещением, что за каждый
лишний день, прожитый ею в доме, считаем с нее по 10
руб., начиная с 8-го. Написали еще, что подали жалобу
мировому, — чего по настоящему не сделали. Дело у мирового,
говорят, длится около трех недель, а нам необходимо
переехать до 15-го.
Ася берет наш особняк на Собачьей [А. И. Цветаева сняла
дом № 8 на Собачьей площадке после рождения сына (9
августа 1912 г.).], но т<а>к к<а>к сама
укладываться и возиться с переездом не может, выписывает
из-за города экономку, к<отор>ую должна во время
предупредить. Мы же не можем ей ничего сказать точного
о дне выезда.
Кроме того, еще одна неприятность: по просьбе прежней
хозяйки мы решили оставить ее дворника. Теперь же оказывается,
что он неграмотный.
Стройку мы решили отложить до ранней весны [По-видимому,
речь идет о внутренней перепланировке дома.] и м<ожет>
б<ыть> обойдемся без нашего несколько подозрительного
комиссионера. Вчера к К<рандиев>ским приезжал
один молодой архитектор [Возможно, будущий муж Над.
Вас. Крандиевской — Петр Петрович Файдыш.]. М<ожет>
б<ыть> он возьмется за это дело.
Туся, Надя и сама M-me [А. Р. Крандиевская.] всё время
навещали Сережу во время его болезни. Ну, натерпелась
же я с этой M-me! Ее бесцеремонность выходит за всякие
пределы. К тому же я никогда не видала более хвастливого
человека. А ее мания советов! На все темы: от моего
положения до выбора стихов. Без конца говорила о своем
романе, о лестных отзывах, потом давала полную характеристику
Нади, говорила о ее отношении к любви (ее любимая тема)
— браку, даже к ней самой. Всё это неожиданно, многословно
и нелепо.
Ей, конечно, нельзя отказать в доброте, но еще меньше
в отсутствии всякого элементарного понятия о такте.
К 20-му мы думаем перебраться в Москву. Здесь с 25-го
июля настоящая осень — холодная, ветреная и дождливая.
Листья опадают, небо с утра в темных низких тучах.
Вчера мы купили книгу стихов Анны Ахматовой, к<отор>ую
т<ак> хвалит критика [Речь идет о первой книге
А. Ахматовой “Вечер”, вышедшей в марте 1912 г.]. Вот
одно из ее стихотворений:
“Три вещи он любил на свете:
За вечерней пенье, белые павлины
И стертые карты Америки.
Не любил, к<а>к плачут дети,
Чая с малиной
И женской истерики.
— А я была его женой”.
Но есть трогательные строчки, напр<имер>:
“Ива по небу распластала
Веер сквозной.
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой”.
Эти строчки, по-моему, самые грустные и искренние во
всей книге. Ее называют утонченной и хрупкой за неожиданное
появление в ее стихах розового какаду, виолы и клавесин.
Она, кстати, замужем за Гумилевым, отцом кенгуру в русской
поэзии [Цветаева имеет в виду ст-ние Н. Гумилева “Кенгуру.
Утро девушки”.].
Пока всего лучшего, до свидания, до 20-го пишите сюда,
потом на Б<ольшую> Полянку, М<алый> Екатерининский
пер<еулок>.
МЭ
P. S. Сережа выучил очень много франц<узских>
слов.
P. P. S. N нашего будущего телефона: 198-06.
Вам нравится?
Это был лучший из шести данных нам на выбор!
Коктебель, 2-го августа 1913 г., пятница
<В Москву>
Милая Лососина! [Прозвище, данное Е. Я. Эфрон: из-за
больного сердца она много лежала, Цветаева называла
это: “лососиниться на диване”.]
Посылаю Вам стихи Сереже и карточку Али в Вашем конверте.
(Вот к<а>к можно в десяти словах обозначить отношения
четырех человек.) Спасибо за Лёвскую красоту, но Вы
ничего не пишете о своем приезде. Когда? С Петей [Петр
Яковлевич Эфрон (1881 — 1914) — старший брат В. Я.,
Е. Я. и С. Я. Эфрон, актер; был участником Московского
вооруженного восстания и в 1907 г. скрылся за границу;
вернулся в Россию летом 1913 г. Был болен туберкулезом.],
или одна?
Мы ждем ответа из санатории [Имеется в виду санаторий
имени императора Александра III для легочных больных
в Ялте.]. Лев целый день позирует: портрет подвигается
[С. Я. Эфрон позировал для портрета М. М. Нахман; портрет
был ею подарен С. Я. Эфрону и М. И. Цветаевой, после
отъезда Цветаевой за границу в 1922 г. хранился у А.
И. Цветаевой, в настоящее время местонахождение портрета
неизвестно.]. Вера очень трогательно ухаживает за всеми.
У меня есть для Вас одна новость о Лёве и Субботиной
[Никого об этом в письмах не расспрашивайте! (Примеч.
М. И. Цветаевой)], — боюсь, что Вам ее уже написали.
Если нет, расскажу Вам при встрече — интересней!
Вот стихи:
Как водоросли Ваши члены,
Иль ветви мальмэзонских ив.
Т<а>к Вы лежали в брызгах пены,
Рассеянно остановив
На светло-золотистых дынях
Аквамарин и хризопраз
Сине-зеленых, серо-синих
Всегда полузакрытых глаз.
Летели солнечные стрелы
И волны — бешеные львы...
Т<а>к Вы лежали, — слишком белый
От нестерпимой синевы.
А за спиной была пустыня
И где-то — станция Джанкой...
И тихо золотилась дыня
Под Вашей длинною рукой.
Т<а>к, утомленный и спокойный
Лежите — юная заря.
Но взглянете — и вспыхнут войны
И горы двинутся в моря,
И новые зажгутся луны,
И лягут яростные львы
По наклоненью Вашей юной,
Великолепной головы.
[Ст-ние 2 из цикла “С<ергею> Э<фрону>”,
входящего в третью (неизданную) книгу Цветаевой “Юношеские
стихи” (1913 — 1915).]
МЭ
Москва, 22-го августа 1913 г., четверг<В Коктебель>
Милая Лиля,
Кто-то поет в граммофоне: “Ты придешь, моя заря, — последняя
заря...”
Женщина или небо в последний раз? Вчера был унылый день.
Я с утра бродила по комнатам, рылась в старых дневниках
и письмах, сопровождаемая маленьким собачьим скелетом.
Потом лежала в спальне на кушетке с тем же черно-желтым
скелетом. А вечером! Что было вечером! Я пошла к Л.
А. Она встретила меня очень мило (за день до этого она
была у меня с Шурой [Сын Л. А. Тамбурер от первого брака,
(р. ок. 1896 г.).]), но скоро ее вызвали, и я осталась
одна с Володей [Владимир Аввакумович Павлушков (1883
— 1920) — врач, племянник Л. А. Тамбурер, ее второй
муж.] (за столом).
После 3-ех или более минутного молчания он начал изрекать
такие фразы: “Все люди — пошляки. Они показывают свои
козыри, а когда с ними знакомишься ближе, то видишь
одну пошлость, самую низкую”... “Вы думаете, что Вы
живете праздником? Вы очень ошибаетесь! Вы живете самыми
пошлыми буднями. У каждого мастерового есть свой праздник,
один раз в неделю, а у Вас нет”... “Да, все люди — пошлые.
Я не знаю ни одного человека без пошлой подкладки. И
эта подкладка — главное. И Вы ее увидите”...
И так далее!
Пришла Л. А. и разговор прекратился.
Потом, уже в передней, пошел дальше.
— “Да, вот я Вам скажу, Мар<ина> Ив<ановна>,
у Вас нет ничего человеческого. У Вас внутри пустота,
Вы одна инструментальность. И все Ваши стихи — одна
инструментальность”.
(Так как приходил мой бывший директор гимназии, мне,
чтобы не видеться с ним, пришлось зайти к Володе в комнату,
где разговор продолжался).
— “Вы еще не дошли до человеческого. Я ведь прекрасно
знаю Вашу жизнь”.
— “Вы знаете?”
— “Да, я. Вы можете не соглашаться, но это так. Даже
если Вы мне расскажете целый ряд фактов, я останусь
при своем мнении. Вы не знаете человеческой души, вообще
— Вы не человек”.
— “Что же такое эта человечность?”
— “Это невозможно объяснить”.
— “Ну, жалость? Любовь?”
— “Да, пожалуй, — вообще этого нельзя объяснить. Вы
вот говорите, что у Вас есть друзья. Но они дружны с
Вами только из выгоды. Все люди таковы! И Вы лично для
них совершенно не интересны. Вы в жизни не пережили
еще ни одного глубокого чувства и м<ожет> б<ыть>
никогда не переживете. Вообще, у Вас нет ничего общего
с Вашими стихами”.
— “Слушайте, я не хочу продолжать этого разговора. Мы
чужие. Такой разговор для меня оскорбителен, с другим
я давно бы его прекратила. И вообще я бы больше не хотела
с Вами разговаривать”.
— “И я вышел к Вам только по настоянию Лидии Алекс<андровны>
и вообще не хотел бы Вас видеть в своем доме.”
— “То есть где?”
Он делает жест вокруг себя. Я поняла — кабинет.
— “Квартира Лидии Алекс<андровны> — это мой дом.”
— “Я прихожу не в Ваш дом, я прихожу к Л<идии>
А<лександровне>.”
— “Дом Л<идии> А<лександровны> — мой дом.
И я Вас попрошу никогда больше сюда не являться”.
— “А я очень жалею, что здесь нет со мной моего мужа,
чтобы дать Вам по Вашей маленькой хамской физиономии”.
— “Смотрите, как бы Вы сами не получили!”
Он отворяет мне дверь.
— “Позвольте мне Вам открыть дверь”.
— “А мне позвольте последний раз сказать Вам “хам”!”
— “До свидания!”
Вот!
Сереже я, конечно, ничего не пишу об этом.
Интересно, что я в течение всего разговора была на редкость
мягка из-за Л<идии> А<лександровны>, всё
больше молчала.
Насчет Али: она должна кушать через 3 часа: сначала
кашу, а потом кормиться (за раз), — только перед сном
не надо каши. Спать ей надо между семью и восемью и
днем, когда захочет. С Грушей будьте построже, ничего
не спускайте. Я сегодня ей написала с приказанием Вас
беспрекословно слушаться. Делайте всё по своему усмотрению,
посылайте Грушу с Алей на море, когда тепло, — всё,
к<а>к найдете нужным. Только непременно купайте
Алю по 10 мин. Часы у Петра Николаевича.
<На полях:>
Когда у Али нет кашля, ни жара, ее всегда можно купать,
несмотря на расстройство желудка. Т<емпература>,
когда понадобится, надо мерять под мышкой 15 мин. Груша
знает, к<а>к. Всего лучшего, привет всем.
мэ
Не позволяйте Груше уходить с Алей, не спросив у Вас.
Спасибо за письмо.
Страницы 1 2 3 4 | 
