Страницы
1 2 3 4

Эфрон Е. Я. 2

Страницы
1 2 3 4

<Телеграмма> Принята: 31 августа 1913 <Москва> <В Коктебель>

Вчера 30-го час три четверти дня папа скончался разрыв сердца завтра похороны целую — Марина

[Иван Владимирович Цветаев (1847 — 1913) — историк искусства, профессор Московского университета, основатель Музея имени императора Александра III в Москве, отец М. И. Цветаевой.]

Москва, 3-го сент<ября> 1913 г., вторник <В Коктебель>

Милая Лиля,

Спасибо за письма и открытки. Могу Вас (и себя!) обрадовать: везу une bonne, tres gentille. Elle a 22 ans et sert depuis 3 ans comme femme de chambre, cuisiniere et bonne de 5 enfants. Et tout cela pour 8 roubles! [Няню, очень славную. Ей 22 года и в течение трех лет она служила горничной, кухаркой и няней пятерых детей. И всё это за 8 рублей! (фр.)] У нее хорошая рекомендация. Думаю, что она нам подойдет. За нее ручается Андреина [Т. е. А. И. Цветаева.] прислуга, очень хорошая, живущая у него 2 года. Очень тороплюсь кончить все дела, их уже мало. Выезжаю 6-го. По приезде в Ялту дам Вам телеграмму о выезде. Спросите, пож<алуйста>, Пра, сколько мы ей должны. Очень радуюсь Вам и Але. Где Вера? Я всё звоню, думая, что она уже в Москве.

У меня в голове тупая пустота и в сердце одно желание — скорей уезжать.

Всего лучшего. Ne dites rien a la nourrice [Кормилице ничего не говорите (фр.)].

МЭ

<На полях: >

Сейчас иду покупать Але башмачки и чулки. Ася сшила ей теплое платьице и шьет пальто.

Феодосия, 19-го октября 1913 г., пятница

Милая Лилися

Сегодня я ночевала одна с Алей, — идеальная няня ушла домой. Аля была мила и спала до семи, я до десяти. (!!!) Сегодня чудный летний синий день: на столе играют солнечные пятна, в окне качается красно-желтый виноград. Сейчас Аля спит и всхлипывает во сне, она так и рвется ко мне с рук идеальной няни. Умилитесь надо мной: я несколько раз заставляла ее говорить: “Лиля”! В 2 ч. поедем с П<етром> Николаевичем> искать квартиру [П. Н. Лампси].

Как вы доехали? Как вели себя Ваши соседи по палубе — восточные люди? Как Вы встретились с Лёвами? [Прозвище С.Я. Эфрона]

Пока до свидания, всего лучшего. Не забудьте ответить Н. на письмо. Целую.

МЭ.

Р. S. Все это написано тушью дяди. Пишите на П<етра> Н<иколаевича>.

Феодосия, 18-го марта 1914 г., среда.

Милая Лиля,

Пишу Вам в постели, — в которой нахожусь день и ночь.

Уже 8 дней, — воспаление ноги и сильный жар.

За это время как раз началась весна: вся Феодосия в цвету, все зелено.

Сейчас Сережа ушел на урок. Аля бегает по комнатам, неся в руках то огромный ярко-синий мяч, то Майину куклу о двух головах, то почти взрослого Кусаку [Прозвище домашнего кота], то довольно солидного осла (успокойтесь — не живого!).

Аля сейчас говорит около 150 слов, причем такие длинные, как: гадюка, Марина, картинка <…> “Р” она произносит с великолепным раскатом, как три “р” зараз, и почти все свои 150 слов говорит правильно.

Кота она зовет: кот, Кусика, кися, котенька, кисенька, — прежнее “ко” забыто.

Меня: мама, мамочка, иногда — Марина.

Сережу боится, как огня.

Стоит ему ночью услышать ее плач, стукнуть в стенку, как она мгновенно закрывает глаза, не смея пошевелиться.

Вы ее не видели уже около 1/2 года. Вчера мать Лени Цирес [А. Г. Цирес (близкие звали его Лёня)] говорила, что Вы не поедете в Коктебель. Неужели правда? Как жаль. Значит, Вы увидите Алю уже двух лет.

Она необычайно ласкова к своим: все время целуется. Всех мужчин самостоятельно зовет “дядя”, — а Макса — “Мак” или Макс. К чужим не идет, почтительно обходя их стулья.

Посылаю Вам ее карточку, 11/2 года, снятую ровно 5-го марта. Скоро пришлю другую, где они сняты с Андрюшей [сын А.И. Цветаевой].

Сережа то уверен, что выдержит, то в отчаянии [Ему предстояло сдать экстерном на аттестат зрелости]. Занимается чрезвычайно много: нигде не бывает <…>

Пока всего лучшего. Пишите мне. Куда едете летом? Сережа после экзаменов думает поехать недели на две к Нюте [Анне Яковлевне Эфрон]. Крепко Вас целую. <…>

<1914 год>

Лиленька,

Приезжайте немедленно в Москву. Я люблю безумного погибающего человека и отойти от него не могу — он умрет. Сережа хочет идти добровольцем, уже подал прошение. Приезжайте. Это — безумное дело, нельзя терять ни минуты.

Я не спала четыре ночи и не знаю, как буду жить. Всё — но горе. Верю в Вашу спасительную силу и умоляю приехать.

Остальное при встрече.

МЭ.

Р. S. Сережа страшно тверд, и это — страшней всего.

Люблю его по-прежнему.

<Май 1915 г., Москва> <В Москву>

Милая Лиленька,

Очень прошу Вас — пошлите к Тусе [Н. В. Крандиевская жила в одном доме с Е. Я. Эфрон на М. Молчановке (д. 8).] прислугу за моими книгами: Стихами Ростопчиной [Евдокия Петровна Ростопчина (урожд. Сушкова, 1812 — 1858), графиня, поэтесса; видимо, речь идет об однотомнике “Собрание сочинений графини Е. П. Ростопчиной” (СПб., 1910).] и Каролины Павловой [Каролина Карловна Павлова (урожд. Яниш, 1807 — 1893), поэтесса; вероятно, Цветаева имела в виду книгу “Стихотворения К. Павловой” (М., 1863), так как двухтомник сочинений К. Павловой, подготовленный В. Брюсовым, вышел из печати лишь осенью 1915 г. (М.: Книгоиздательство К. Ф. Некрасова, 1915).], а то Туся послезавтра уезжает, и книги потеряются.

Уезжаю 20-го, билеты уже заказаны [Имеется в виду отъезд в Коктебель.].

Целую Вас, как-нибудь утром приду с Алей, сейчас я по горло занята укладкой зимних вещей и т<ому> п<одобными> ужасами.

МЭ

P. S. Если можно, достаньте мне книги сегодня же!

30-го июля 1915 г. Святые горы, Харьковской губ<ернии>. Графский участок, 14 дача Лазуренко.

Милая, милая Лиленька,

Сейчас открыла окно и удивилась — так зашумели сосны. Здесь, несмотря на Харьковскую губ<ернию> — Финляндия: сосны, песок, вереск, прохлада, печаль.

Вечерами, когда уже стемнело, — страшное беспокойство и тоска: сидим при керосиновой лампе-жестянке, сосны шумят, газетные известия не идут из головы, — кроме того, я уже 8 дней не знаю, где Сережа, и пишу ему наугад то в Белосток, то в Москву, без надежды на скорый ответ.

Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда от него не уйду. Пишу ему то каждый, то — через день, он знает всю мою жизнь, только о самом грустном я стараюсь писать реже. На сердце — вечная тяжесть. С ней засыпаю и просыпаюсь.

— Соня меня очень любит и я ее люблю — и это вечно, и от нее я не смогу уйти. Разорванность от дней, которые надо делить, сердце все совмещает.

Веселья — простого — у меня, кажется, не будет никогда и вообще, это не мое свойство. И радости у меня до глубины — нет. Не могу делать больно и не могу не делать…

Аля растет трудным, сложным ребенком — в обычное время спокойна, как взрослый человек, но чувствительность у нее чрезмерная. Сейчас же слезы на глазах. Самолюбие и совесть — вот ее две главных черты, обе в ней поражают. Лицом она прелестна, лучше нельзя. — “Почему небо не звенит?” (Колокола) — “Я съела маленькую мясу” (за супом) — “Ты — мой большой ангел”. — “Почему зайчик не целуется, который на стене?” (Солнечный) — “Марина, я съела ма-аленькую зелень: ма-аленькую гадость”. — “А кота в лавке продают? А бусы? А черешни? А маленького Боженьку? А маленького дядю на брошке? А ангела? А маленькие звезды?” — “Солнце в луже валяется”.

— Лиленька, в следующем письме пришлю Вам новые стихи, они о цыганстве. Пока целую Вас нежно.

Соня шлет привет.

Пишите скорей.

МЭ

<21-го декабря 1915 г.>

Милая Лиленька,

Думаю о Вас с умилением. Сейчас все витрины напоминают Вас, — везде уже горят елки.

Сегодня я покупала подарки Але и Андрюше (он с Асей на днях приедет). Але — сказки русских писателей в стихах и прозе и большой мячик, Андрюше — солдатиков и кубики. Детям — особенно таким маленьким — трудно угодить, им нужны какие-то особенные вещи, ужасно прикладные, вроде сантиметров, метелок, пуговиц, папиросных коробок. Выбирая что-нибудь заманчивое на свой взгляд, тешишь, в конце концов, себя же.

Сейчас у нас полоса подарков. Вере мы на годовщину Камерного [Московского камерного театра] подарили: Сережа — большую гранатовую брошь, Борис [Б. С. Трухачев] — прекрасное гранатовое ожерелье, я — гранатовый же браслет. Сереже на его первое выступление в Сирано 17-го декабря я подарила Пушкина изд<ания> Брокгауза. На Рождество я дарю ему Шекспира в прекрасном переводе Гербеля, Борису — книгу былин.

Сережа в прекрасном настроении, здоров, хотя очень утомлен, целый день занят то театром, то греческим. Я уже два раза смотрела его, — держит себя свободно, уверенно, голос звучит прекрасно. Ему сразу дали новую роль в “Сирано” — довольно большую, без репетиции. В первом действии он играет маркиза — открывает действие. На сцене он очень хорош, и в роли маркиза, и в гренадерской. Я перезнакомилась почти со всем Камерным театром, Таиров [Таиров А. Я. — режиссер, основатель и руководитель Камерного театра] очарователен, Коонен [Коонен Алиса — ведущая актриса Камерного театра, участница почти всех программных спектаклей Таирова] мила и интересна, в Петипа [Петипа Мариус — драматический актер. В Камерном театре работал в 1915 — 1917 гг.] я влюбилась, уже целовалась с ним и написала ему сонет, кончающийся словами “пленительный ровесник”. — Лиленька, он ровно на 50 лет старше меня! За это-то я в него и влюблена.

— Вы еще не сказали ни одного стихотворения, а я вокруг Вашей головы (жест) вижу… ореол!

— О — пусть это будет ореолом молодости, который гораздо ярче сияет над Вашей головой, чем над моей!

Яблоновский [Яблоновский С. В. — поэт, журналист, театральный критик]: “Да ведь это — Версаль!”

Мы сидели в кабинете Таирова, Яблоновский объяснялся в любви моим книгам и умильно просил прочесть ему “Колыбельную песенку” [Cтихотворение “Колыбельная песня Асе”], которую вот уже три года читают перед сном его дети, я была в старинном шумном платье и влюбленно смотрела в прекрасные глаза Петипа, который в мою честь декламировал Beranger “La diligence.

— Но всего не расскажешь! На следующий раз, после премьеры “Сирано”, я сказала ему: — Вы были прекрасны, я в восторге, позвольте мне Вас поцеловать!

— Поверьте, что я оценил… — рука, прижатая к сердцу, и долгий поцелуй.

Да, Лиленька! Я забыла! Ася Жуковская Сереже подарила чудную шкатулку карельской березы, Вера — Каролину Павлову, прекрасное двухтомное издание, — все за первое его выступление.

Таирову на годовщину театра Сережа подарил старинное издание комедий (?) Княжнина, Вера и Елена Васильевна [Позоева Е. В. — актриса Камерного театра.] — по парчовой подушке, весь кабинет его был в подарках: бисерная трость, бисерный карандаш, еще какой-то бисер. Он сиял. Это было 12-го.

Алю я обрила. Шерсть растет мышиная, местами совсем темная. Она здорова, чудно ест, много гуляет, пьет рыбий жир и выглядит великолепно, — тяжелая, крупная девочка, вроде медведя. Великолепная память, ангельский характер и логика чеховского учителя словесности. “Когда солнце спрячется, то в детской будет светло”. “Раз ты мне не позволяешь ходить босиком по полу, я и не хожу, а если бы ты позволила, то я бы ходила. — Правильно я говорю, Марина?”

У нас сейчас чудная прислуга: мать (кухарка) и дочь (няня) — беженки из Седлеца. Обе честны, как ангелы, чудно готовят и очень к нам привязаны. Няня грамотная, умная, с приличными манерами, чистоплотная, Алю обожает, но не распускает, — словом, лучше нельзя. Лиленька, у меня новая шуба: темно-коричневая с обезьяньим мехом (вроде коричневого котика), фасон — вот [Далее следует рисунок.]: сзади — волны. Немного напоминает поддевку. На мягенькой белой овчине. Мечтаю уже о весеннем темно-зеленом пальто с пелериной.

Милая Лиленька, пока до свидания. Переписываю Вам пока одни стихи — из последних.

 

Новолунье, и мех медвежий,

И бубенчиков легкий пляс…

— Легкомысленнейший час! Мне же —

Глубочайший час.

Умудрил меня встречный ветер,

Снег умилостивил мне взгляд.

На пригорке монастырь — светел

И от снега — свят.

Вы снежинки с груди собольей

Мне сцеловываете, друг.

Я — на дерево гляжу в поле

И на лунный круг.

За широкой спиной ямщицкой

Две не сблизятся головы. —

Начинает мне Господь сниться,

Отоснились Вы.

__________

Довольно часто вижу Веру. Она в этом году очень трогательна, гораздо терпимей и человечней. К Сереже она относится умилительно: сама его гримирует, кормит, как, чем и когда только может и радуется его удачам. И Елена Васильевна к нему страшно мила. В театре его очень любят, немного как ребенка, с умилением.

Это письмо ужасно внешне, но мне хотелось просто передать Вам наши дни. Скоро напишу Вам о себе. Пока крепко Вас целую, всего лучшего, пишите.

МЭ.

Р. S. Умоляю Вас запомнить N дома (6) и N кв<артиры> (3! 3! 3!), а то у меня из-за Вашего письма был скандал с почтальоном. Он возмущался отсутствием NN дома и квартиры, я — его возмущением. Поварская, Борисоглебский пер<еулок>, д<ом> 6, кв<артира> 3, Эфрон.

Эта карточка снята еще осенью и слишком темна, держите ее на солнце, пусть выгорит.

<Между 9 и 11 марта 1916 г. Москва>

Лиленька,

Приезжайте немедленно в Москву.

Я люблю безумного погибающего человека и отойти от него не могу — он умрет [Речь, вероятно, идет об увлечении Цветаевой Т. В. Чурилиным.]. Сережа хочет идти добровольцем, уже подал прошение. Приезжайте. Это — безумное дело, нельзя терять ни минуты.

Я не спала четыре ночи и не знаю, как буду жить. Всё — на гoре. Верю в Вашу спасительную силу и умоляю приехать.

Остальное при встрече.

МЭ

P. S. Сережа страшно тверд, и это — страшней всего. Люблю его по-прежнему.

<На обороте письма — приписка рукой В. Я. Эфрон:>

Лиля, приезжай немедленно в тот же вечер к<а>к только получишь письмо. Это очень нужно. Не откладывай ни одной минуты. Сережа подал прошение и надо устроить т<а>к, чтобы он взял обратно, пока оно не имело еще значения [14 марта 1916 г. С. Я. Эфрон подал новое прошение о приеме в Университет в виду того, у него неожиданно обнаружилась болезни печени и он был принужден отказаться от военной службы].

Вера

А хуже то, что он собирается ехать в полк пехотный нижним чином.

Страницы
1 2 3 4

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941