Страницы
1 2 3

Эфрон В. Я. 3

Коктебель, 6-го июня 1914 г., пятница

Милая Вера,

Пишу Вам на авось к Фельдштейнам [М. С. Фельдштейн, уехав с женой за границу, предоставил свою квартиру в распоряжение сестер Эфрон.]. Взяли ли Вы мое письмо до востребования?

Скоро будет неделя, к<а>к я здесь. Природа та же — бесконечно хорошая и одинокая, — людей почти нет, хотя полны все дачи, — настроение отвратительное. Милы: Пра, Майя, Ася, Андрюша, Аля. Равнодушны и почти невидимы: Богаевский, Кандауров, Оболенская, Радецкий на днях приехал — очень помолодел и похорошел, весел, мил, но далек.

Есть молодая пара: милый, беззаботный 20-тилетний муж, — безобидный, слегка поверхностный [Фореггер Н. М.] и 19-тилетняя жена [Софья Фореггер — актриса.], — хорошенькая, вульгарная, с колоссальным апломбом, считающая Сарру Бернар “подлой бабой”, Marie Башкирцеву — “тщеславной девчонкой”, юношескую вещь Hugo “Han d’Island” [“Ган Исландец” — ранний роман Виктора Гюго] — бульварным романом и, наконец, нежность — чем-то средним. Старается иметь детский вид и голос. “Котлета” произносит “кОтлЭта”. Презирает учение Льва Толстого и русское простонародье. — Хуже и дерзче Копы [K. M. Субботина.] и карикатурнее первой Инны (лето 1911 г.!) в тысячу тысяч раз. Куда хуже С. И. Толстой!!! [С. И. Дымшиц-Толстая] Пра от нее в детском восторге, Макс весьма почтителен, Майя детски верит в ее искренность. Пра и Майя — дети, Макс — мужчина. Этим всё объясняется.

Молодой человек — австриец по происхождению, готовится к режиссуре, пишет сказки, прелестно (до слез!) поет Игоря Северянина, подражая ему, но сам неглубок, хотя одарен. Вот и все люди. Много других, незнакомых. Макс очень раздражителен и груб, ни с кем почти не говорит. Я с приезда ни разу не была у него в мастерской. Даже странно об этом думать. С Пра у него плохие, резкие отношения и ей, по ее словам, всё равно, уедет ли он в Базель, или здесь останется.

Мы с Асей живем очень отдельно, обедаем в комнатах, видимся с другими, кроме Пра и Майи, только за чаем, 1/2, часа три раза в день. И то всё время споры, переходящие в ссоры, к<отор>ые, в свою очередь, возрастают до скандалов. Таков дух этого лета. Алюшка бледна и худа, но здорова, бегает босиком по песку, с людьми очень сдержана, любит только меня. Все, видавшие ее прошлым летом, удивляются ее росту, худобе и речи.

Андрюша на вид здоровее ее, хотя здоровьем нежней, — лучше бегает, проворней лазит, ко всем идет, у всех просит “сухалика”. Гладит Макса по голове и засыпает с неизменной — непонятной — фразой: “Махе, китоли цяс?” Вообще это ребенок живой, веселый, добрый, капризный, — очень нежный, но почти ко всем. Меня он зовет то “Селёзецька”, то “Милина”, то “Малина”, то “Ася”. Асю обожает: целует, обнимает, силится поднять, зовет, целует ее карточку и всем дает целовать (это еще до ее приезда).

Аля решительно всех поражает своей взрослостью, строгостью, неулыбчивостью. К Андрюше она прохладна, Пра боится. Слушается только меня, — без меня ни за что ни с кем не поздоровается.

Меня убивают Пра и мать Оболенской [Екатерина Ивановна Оболенская.], вздыхающие над Алиной худобой и умоляющие меня раскармливать ее. Вчера я попробовала, и кончилось бледностью, вялостью и, наконец, Фридрихом [ночной горшок.]. — “Давайте ей конфет, шоколада, сахара!..” — Точно ей пять лет! Вчера ей исполнилось 1 г. 9 мес.

Няня у нее веселая, хорошенькая, вполне надежная, но я за ней всё время гляжу. К тому <же> Аля — воплощенное благоразумие: боится всего, что не корова, лошадь, собака и кот, — даже Божьей коровки. В море не лезет, — наоборот, при виде его торопливо шепчет: “Пи идем”, — только от нежелания и страха. — Странный эффект! Аля душой и телом — маленький грустный ангел. Только со мной Аля весела и то к<а>к-то странно, солидно. Только меня целует сама, только меня боится. Когда что-н<и>б<удь> натворит — бросит ли куклу на пол, или даром попросится, сама идет в угол и плачет, без малейшего моего слова, и не выйдет оттуда, пока не скажешь: “Ну, иди!” Страшно любит пение: всё бросает, даже сухарик, и слушает, раскрыв огромные глаза. Когда кончишь: — “Еще, паята!” (пожалуйста). Сама петь стесняется, т<а>к же, к<а>к смеяться, — насильно сжимает губы. Больше всех игрушек любит мои кольца и браслеты, любит душиться. Это всё может показаться тенденциозным, но всё это — правда.

Сережа 5-го выдержал историю — пишет, что “позорно” — и то слава Богу! Ему еще осталось 4 экз<амена>:

9-го — латынь

12-го — Закон Божий

13-го — Физика

14-го — франц<узский> и нем<ецкий> яз<ыки>. И всё! Потом мы м/ б/ все с детьми поедем в Шах-Мамай [Имение И. К. Айвазовского под Старым Крымом, унаследованное семьей Лампси.].

Лидия Антоновна глубоко-очаровательна: женственна, чутка, нежна. С<ережа>, Ася и я с ней в большой дружбе. Мика нас очень любит, это настоящий “Ми-иша”, круглый, тяжелый, ласковый. Ириночка — прелестный, необычайный ребенок и хороша на редкость. Есть еще двухлетняя Таня [Мика, Ирочка, Таня — дети Л. А. и Н. М. Лампси.] — тоже медведик — пожирает порцию двух взрослых людей. У нее редчайший слух. Весной — ей еще не было двух лет и она еще не говорила — она уже пела около 50-ти песенок без малейшей ошибки и отбивала такт своим копытом. На вид ей 4 года.

Если поедем в Шах-Мамай, то пробудем там дней 5, Сережа немного отойдет и затем числа 20-го, 21-го поедет в Москву. Относительно его лечения — ни он, ни я ничего не знаем. Пусть московские д<окто>ра — и лучше два, чем один — его внимательно осмотрят и решат, куда ему ехать. У него затронута одна верхушка, неправильное сердце (т. е. деятельность) и что-то с желудком. Всё это надо лечить сразу: для легких — воздух, для сердца — м<ожет> б<ыть> души, или еще что-нб., для желудка — диэта. Хорошо, если бы Вы у кого-н<и>б<удь> узнали, кто к концу июня из хороших д<окто>ров будет в Москве. А то на С<ережу> нечего надеяться! Не пугайтесь: ничего ужасного с ним нет, но всё расшатано. Я очень счастлива, что он всё-таки кончил. Это его грызло и вредило ему больше, чем казалось. Теперь он почувствует себя свободным и будет лечиться. Он очень оскелетился, но не т<а>к сильно, к<а>к мог бы, — мы все еще удивляемся. Подумайте, три месяца умирать от сна и выдержать 25 экз<аменов>, если не больше! Его аттестат зрелости — прямо геройский акт.

Стихи С<ереже>

Нет, я пожалуй странный человек,

Другим на диво! —

Быть, несмотря на наш XX век,

Такой счастливой!

Не слушая речей <о тайном сходстве душ,>

Ни всех тому подобных басен,

Всем объявлять, что у меня есть муж,

Что он прекрасен.

Т<а>к хвастаться фамилией Эфрон,

Отмеченной в древнейшей книге Божьей,

Всем объявлять: “Мне 20 лет, а он —

Еще моложе!”

Я с вызовом ношу его кольцо,

С каким-то чувством бешеной отваги.

Чрезмерно узкое его лицо

Подобно шпаге.

Печален рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови.

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей,

Его глаза — прекрасно-бесполезны —

Под крыльями раскинутых бровей —

Две бездны.

Мне этого не говорил никто,

Но мать его — магические звенья! —

Должно быть Байрона читала до

Самозабвенья.

Когда я прочла эти стихи и кто-то спросил Макса, понравилось ли, он ответил: “Нет” — без объяснений. Это было первое нет на мои стихи. Поэтому мне хотелось бы знать и Ваше, и Лилино, и Петино мнение.

Сейчас гроза. Страшный ливень. Где-то Кусака? У меня сегодня болит шея, к<отор>ую за ночь отдавил Кусака. Это его обычное место. Душно, спихнешь, в ответ: “Мурры” (полу-мурлыканье, полумяуканье) и он снова a la lettre [Буквально (фр.)] на шее.

Он — совсем человек, такой же странный кот, к<а>к Аля — ребенок.

Стихи Але

Ты будешь невинной, тонкой,

Прелестной и всем чужой,

Стремительной амазонкой,

Пленительной госпожой,

И кудри свои, пожалуй,

Ты будешь носить, к<а>к шлем.

Ты будешь царицей бала

И всех молодых поэм.

И многих пронзит, царица,

Насмешливый твой клинок,

И всё, что мне только снится,

Ты будешь иметь у ног.

Всё будет тебе покорно,

И все при тебе — тихи,

Ты будешь к<а>к я, бесспорно,

И лучше писать стихи…

Но будешь ли ты — кто знает?

Смертельно виски сжимать,

Как их вот сейчас сжимает

Твоя молодая мать…

5-го июня 1914 г., Коктебель,

Але 1 г. 9 мес. ровно.

Вера, где Лососина и почему ничего не пишет? Если напишет до Сережиного отъезда — пришлю ей какой-н<и>б<удь> подарок. Вам уже он обеспечен.

Пока всего лучшего, пишите о Пете и передайте ему эту записочку [Под “записочкой”, вероятно, имеется в виду ст-ние “День августовский тихо таял…” — первое письмо Цветаевой к П. Я. Эфрону.]. Как его адр<ес>?

Целую Вас и Лососину. Пишите.

Приветы Ваши передам, хотя дрожу за свою интонацию.

мэ

<Конец июля 1916 г., Москва>

Милая Вера,

Посылаю Вам спирт и книжку, ради Бога не потеряйте, а то опять придется доставать разрешение.

С<ережа> был в лечебнице: катарр, прописали ментол с кокаином, у него маленькая лихорадка.

Вера, Мандельштама забирают! [О. Э. Мандельштам внезапно уехал из Коктебеля в Петроград в связи с кончиной матери, но многие считали, что его мобилизовали] И Говорова! [А. С. Говоров в Александровское военное училище.]

Когда у Вас новоселье? [М. М. Нахман сняла в Москве квартиру, где вместе с нею поселилась и В. Я. Эфрон]

Целую Вас и Магду.

мэ

P. S. Можно ли себе мазать голову очищенным дегтем, или потом не смоешь? Это С<ережа> рекомендует, но боюсь, что тут что-то не то.

<Начало октября 1916 г., Москва>

Милая Вера,

Если у Вас еще есть работа, пусть Анна Ивановна [портниха] еще побудет у Вас, — у меня сломался ключ от сундука, где все вещи для шитья, кроме того я жду от Лили кавк<азского> сукна на шубу. Когда А<нна> И<вановна> кончит у Вас, направьте ее ко мне, никому не передавайте, я ее займу дней на десять, не больше, — если Лена и Маня [По-видимому, Е. В. Позоева и М. Л. Гехтман.] могут подождать, так им и скажите.

Кроме того, дайте, пож<алуйста>, Марте [Прислуга Цветаевой] книжку для спирта.

Целую Вас.

МЭ

Сережа просит передать Магде, что придет после обеда, д<олжно> б<ыть> к трем. К 12-ти он идет в Военно-Промыш<ленный> Ком<итет>.

Москва, 28-го января 1917 г.

Милая Вера,

Лиля завтра в 3 ч. занята, а Аля как раз в это время спит, так что мы лучше отложим свидание на другой раз. От Сережи пока ни слова.

Целую Вас.

МЭ

<Между 28 января и 7 февраля 1917 г., <Москва>

Милая Вера,

Есть возможность написать и послать что-нб. Сереже через знакомых Марии Серг<еевны> [Видимо, М. С. Урениус.], к<отор>ые уезжают в Нижний сегодня вечером.

Если надумаете, посылайте пораньше — к М<арии> С<ергеевне>. Адр<ес> ее: Б<ольшой> Афанасьевский, д<ом> 27, кв<артира> Воскресенских. Эти самые Воскресенские-то и едут.

С<ережа> здоров, ему привили тиф, и он уже оправился. Как-ниб<удь> вечером зайду рассказать подробнее.

МЭ

Москва, 2-го мая 1917 г., вторник

Милая Вера,

Завтра еду домой. Т° сегодня — в первый раз за 2 недели — 36,9.

Пусть завтра в 4 ч. дня заедет за мной Маша. Напомните ей привезти Алино розовое ватное одеяло и дайте ей сдачу с 28 р. (пусть разменяет помельче!) И если можно пришлите еще 25 р.

Другая просьба: завтра же запишитесь для Ирины в Детское Питание, на 4 кормления в день. Скажите, что ребенку 3 недели. Молока у меня определенно не хватает. Вчера проверяла. Главный врач сразу посоветовал Детское Питание. (Буду чередовать себя с ним). — “Кормилицы Вы сейчас не достанете, — и не ищите! А молоко в Д<етском> П<итании> стерилизов<анное>, отлично приспособл<енное> для каждого детского возраста. За успех такого прикармливания ручаюсь. Но придется Вам лето посидеть в Москве”.

Так что, Вера, непременно завтра же запишитесь. Буду брать с 4-го числа. Спросите у Аси, как это делается, и можно ли брать молока на 4 кормления в день. (Кажется — на кажд<ый> раз — бутылочка).

Целую Вас и Магду. — Мне так совестно за свои вечные просьбы, но скоро я буду здорова и всё это кончится.

МЭ

<13-го сентября 1917 г.>

Милая Вера,

Я сейчас так извелась, что — или уеду на месяц в Феодосию (гостить к Асе) с Алей, или уеду совсем. Весь дом поднять трудно, не знаю как быть.

Если Вы или Лиля согласитесь последить за Ириной в то время, как меня не будет, тронусь скоро. Я больше так жить не могу, кончится плохо.

Спасибо за предложение кормить Алю. Если я уеду, этот вопрос пока отпадает, если не удастся, — это меня вполне устраивает. Сейчас мы все идем обедать к Лиле. Я — нелегкий человек, и мое главное горе — брать что бы то ни было от кого бы то ни было.

Целую Вас и Асю.

МЭ.

Алю пришлю завтра в 6 часов.

Коктебель, 16-го ноября 1917 г.

Дорогая Вера!

Если есть возможность выехать из Москвы — выезжайте с Алей, Ириной и Любой в Коктебель. Пра предлагает Вам бесплатно комнату и стол.

Все ключи у Вас (у Жуковских). Узнайте на вокзале, доходит ли багаж. Тогда соберите часть вещей менее ценных в большую корзину. У нас их две: внизу и рядом с С<ережи>ной комнатой. Выберите ту, что покрепче и перевяжите веревкой. Если багаж не доходит — зашейте вещи в несколько тюков. Возьмите на это старые простыни и серое байковое (Сережино) одеяло. Можно в пикейное.

Теперь дела:

Мои денежные расписки находятся: или в одном из правых ящиков моего письменного стола (скорей всего в среднем), в большом портфеле, обтянутом черной материей с цветочками, — или в маленьком шкафчике, угловом, за стеклом, в бисерном голубом портфельчике. Посмотрите сначала в шкафчике, а то письменный стол заперт, и средний правый ящик придется взломать. (Лучше отпереть, замок очень прост.) Бумаги (2) (расписку и удостоверение) везите с собой.

Сереже везите: кожаную куртку, гетры (у Жуковских), макинтош (в гардеробе), военную фуражку (у Бориса), фрэнч и синие брюки (в одном из нижних сундуков), всё военное, оставленное у Миши, кожу на сапоги и подметки (в гардеробе), его документы (аттест<ат> зрелости и пр<очее> — в солдатском сундучке). В офиц<ерских> брюках, к<отор>ые у Миши, ключ от входной двери и — кажется — ключ от солд<атского> сундука. Сундук отперт. Бумаги в конверте.

Мне везите: зеленое летнее и коричневое летнее пальто (оба в гардеробе), две черных юбки (в гардеробе), белье — что найдется, несколько блузок (разбирая сундуки), все воротнички, находящиеся в одной из китайских шкатулок (в гардеробе, Алины и мои). Алину голубую брошку.

В левом сундуке (горбатом) — совсем новое детское розовое ватное одеяло. Возьмите и его (если влезет) и Алино. Берите с собой простыни, взрослые и детские (у нас с собой только две). В сундуках много Алиных зимних платьев.

Желтую шкатулку карельской березы возле моей шарманки, в углублении или в гардеробе и все мои драгоценности (в 3 черных шкатулках Пра, в углов<ом> шкафчике) и большой (под письм<енным> столом) ящик с фотографиями передайте на сохранение или Никодиму (Б<ольшой> Николо-Песковский, д<ом> 4, кв<артира> 5) или Мише.

Сережину доху (в больш<ом> сундуке, на дне) и серебряное блюдо (в больш<ом> несгораемом — незаперт<ом>, — на нем граммофон) — заложите. Квитанции передайте или Никодиму (или Тане) или Мише, а то вещи пропадут.

Везите Але желтенькую лохматую шубку, вязаное пальто, побольше платьев. В гардеробе справа наверху есть пакет с мелочами для Ирины, там же две пары красных чувяк (ее же). Везите всю Алину обувь (в гардеробе слева). В большом сундуке возьмите несколько скатертей, я сделаю себе из них белье, у меня ничего нет. Там же неск<олько> несшитых материй: красная, голубая, белая, крэм. Возьмите из большого сундука мою шубу из кавказского сукна и поезжайте в ней. Она Вам здесь пригодится. Люба пусть возьмет голубое ватное одеяло, к<отор>ым покрывается. Оно ей необходимо.

Не забудьте Иринину клеенку!!! И, разбирая сундуки, возьмите для нее какие-ниб<удь> вязаные шарфы. Их много.

Алю везите в голубой шубке, Ирину — в белой и в заячьей и в трех одеялах (двух байковых и Алином розовом ватном).

Необходимо взять с собой рис и манную. Здесь нет.

Необходимо взять с собой примус и термос (или в гардеробе или в съестном шкафу), несколько кастрюль, чайник и голубую кружку, красный медный кофейник, голубой эмалированный молочник.

Моя (для сердца) просьба Вам: из углового шкафчика, где вещи маленькую красную записную книжку об Але, и из среднего ящика письм<енного> стола (где голубой замок, есть ключ) — черную средней толщины клеенчатую тетрадку со стихами, и зеленую кожаную, почти неисписанную. А не найдете — Бог с ней!

Вера! Шкафчик на замке, (голубой, есть ключ, тот же, что от письм<енного> стола) и еще заперт простым ключом. Пусть слесарь откроет. Простой ключ здесь, у меня. А потом Вы повесите замок.

Найдите в зеленом несгор<аемом> шкафу у жильца паспорт деда и привезите. С<ережа> им дорожит.

Гардероб заприте, как есть, сундуки (все) и корзины составьте в мою комнату, туда же вещи — кроме мебели! из С<ережи>ной комнаты и детской.

Квартиру сдайте на полгода, если возможно, а то — до осени. Если нижняя комната сдана под домовой комитет — сдайте детскую, темную и столовую. С Сережиной — как знаете. Можно сдать — на время — кому-ниб<удь> знакомому, но с тем, чтобы можно было неожиданно в нее въехать.

Главное: привезти банковские 2 бумаги, заложить доху и серебр<яное> блюдо, взять у Дырвянского [арендатор дома Цветаевой в М. Екатерининском переулке.] за 3 мес. вперед, возможно больше денег в Банке, взять у квартирантов (когда сдадите кв<артиру>) также за 3 мес. вперед — так и уславливаться. Цена за 3 комн. — от 300 р. до 400 р., за 4 (если дом<овой> ком<итет> не взял) — 400 р. Деньги везите на себе, — авось доедете? Предложите снять Слязскому, у него много родственников, раньше предлож<ите> Никодиму, м. б. нужно кому-ниб. из его знакомых.

Пра и Макс Вас очень ждут. А если Вы не уживетесь здесь — дорога моя.

Здесь трудно, но возможно. Но сегодня второй день нет газет, и я чувствую, что не выживу здесь без детей, в вечном беспокойстве. Любу соблазняйте морем, хлебом, теплом, спокойствием.

Да! Необходимо взять в вагон чайник, кружку и детский предмет, а то пропадете! Не забудьте губку, клизму, частый гребень.

Если ехать невозможно — что делать! Если есть малейшая возможность — поезжайте. А то мы расстаемся с детьми — Бог весть насколько!

М. б. дороги уже встали, м. б. письмо мое напрасно — что делать! Я сделала всё, что могла, я так просила тогда С<ережу> взять Алю.

Чтобы уменьшить тюк, пусть Люба наденет поверх своего платья мое коричневое летнее пальто (висит в гардеробе, длинное, масса пуговиц), а сверху своего пальто — еще мое зеленое с тремя пелеринками. Если можно, возьмите и Алино осеннее, с серебр<яными> пуговицами, и летнее желтенькое. Здесь ничего нельзя купить. Берегитесь дорогой воров!!!

Ну, поручаю всё это на Божью волю! Если ехать страшно — не поезжайте, если трудно — всё-таки поезжайте. Здесь проживем.

Если выехать не удастся — устройте это с моими банковск<ими> бумагами и драгоценностями и передайте Никодиму или Тане. Особенно — бумаги. Если не поедете, сдайте детскую!

Целуйте детей. У нас всё хорошо. Погода теплая, гуляем без пальто, но по ночам холодно. Пра и Макс очень зовут Вас.

МЭ

P. S. Ключи я Вам дала, они с Вашими ключами у Жуковских. 3 связки.

Ради Бога! Пусть не сломают мою синюю люстру!

Ключ от моей комнаты передайте в надежные руки (Лиле? Никодиму? Мише?)

Коричневую куртку, я думаю, Вы можете надеть на себя?

Мы ехали совсем не страшно. Велите носильщику занять хоть одно верх<нее> место.

Попросите Таню помочь с укладкой, она непременно поможет, и очень. Возьмите у нее С<ереж>ин коричневый портсигар на ремне, наденьте его на дорогу. Пусть Таня — если хочет — возьмет к себе грамм<офон> и пластинки. Пусть проводит Вас на вок<зал>.

<На полях:>

Ответьте тел<еграммой> на имя Макса.

NB! Несш<итые> материи (4) везите непременно, лучше уж скатертей не надо. Белой — арш<ин> 15, другие — отрезы: голубая, красная, крэм.

Дайте Никодиму на хранение (если он твердо ост<ается> в М<оскве>) мал<енький> сундучок с фотогр<афическими> принадлеж<ностями>. Он у меня в комнате, зеленый.

Пусть Таня уговаривает Любу, если та заартачится. Она молодец, — сумеет! И пусть вообще Вам помогает, скажите, что я очень прошу ее. Она с удовольст<вием> всё сделает!

Непременно!

Сдайте, на всякий случай, в багаж одно корыто, похуже. Берите с собой побольше денег, часть зашейте на Любу. Спишите № или №№ ломбард<ных> квит<анций>.

Ох! —

мэ

[Послано заказным письмом из Феодосии, почтовый штемпель: 17. XX. 17.]

<В Москву>

Коктебель, <16> ноября 1917 г.

Дорогая Вера!
Если есть возможность выехать из Москвы – выезжайте с Алей, Ириной и Любой в К<октебель>. Пра предлагает Вам бесплатно комнату и стол.
Все ключи у Вас (у Ж<уков>ских). Узнайте на вокзале, доходит ли багаж. Тогда соберите часть вещей — менее ценных — в большую корзину. У нас их две: внизу — и рядом с комн<атой> С<ережи>. Выберите ту, что покрепче и перевяжите веревкой. Если багаж не доходит – зашейте вещи в несколько тюков простынь (старых) или С<ережи>но серое байковое одеяло. Можно в пикейное. Можно  в голубое ватное (старое) к<отор>ым покрывается Люба. Его необходимо взять.
Теперь дела:
Мои денеж<ные> расписки (из Госуд<арственного> Банка: расписка и удостоверение) находятся: или в одном из правых ящик<ов> моего письм<енного> стола (скорей всего — в среднем), в большом портфеле, черном с цветочками, — или в угловом шкафе, за стеклом, в маленьком бисерном голубом портфельчике. От среднего ящика у Вас нет ключа, угловой шкафчик закрыт сначала на замок (есть ключ), потом на ключ (у Вас его также нет). Пусть слесарь откроет, не взломает, ключи очень просты.
Бан<ковские> бумаги – две – расп<иску> и удостов<ерение> везите с собой.
С<ереже> везите: кож<аную> куртку, гетры (у Ж<уков>ских), макинтош (в гард<еробе>), военную фуражку (у Б<ориса>), фрэнч и синие брюки (в одном их больш<их> сунд<уков>), всё военное, оставл<енное> у Миши, кожу на сапоги и подметки (в гардеробе), его документы наход<ящиеся> в солд<атском> сундучке, в конв<ерте>. В брюках, что у Миши, ключ от вход<ной> двери и – кажется – ключ от солдатского сундука. Он отперт.
Мне везите: зеленое летнее и коричн<евое> летнее пальто (оба в гардер<обе>), две черных юбки (в гард<еробе>), белье – что найдется, неск<олько> блузок из сундуков (две черных – или – в гард<еробе> или в сунд<уке>), воротнички – мои и Алины – из китайской больш<ой> чайной шкатулки, в гардер<обе>. Возьмите Алину голубую брошку, я ее оставила у Любы.
В левом сунд<уке> (горб<атом>) – совсем новое детское розовое шелк<овое> ватн<ое> одеяло. Возьмите и его, если влезет. Если багажа не будет, сократите всё соответственно.
Берите с собой простыни –  взрослые и детские – у нас с собой только две. В сунд<уке> много Алиных зимн<их> платьев.
Желтую шкат<улку> карельск<ой> березы (возле грамм<офона> или в гардер<обе>) и все мои драгоцен<ности> — (в трех черных шкат<улках> Пра, в углов<ом> шкаф<у>) и большой (под письм<енным> столом) ящик с ф<отогра>фиями передайте на сохранение или Тане (Б<ольшой> Николо-Песковский, д<ом> 4, кв<артира> 5) или Мише.
Сережину доху (в больш<ом> сунд<уке> на дне) и серебр<яное> блюдо заложите. Серебр<яное> блюдо в больш<ом> несгор<аемом> ящике, на к<отор>ом грамм<офон>. Он не заперт. Посоветуйтесь с Таней, Никодимом и Мишей: если можно выгодно продать – продавайте. А если не продадите, заложите и передайте квитанции Никодиму (или Тане). –  Или Мише, вообще – в надеж<ные> руки, а то вещи пропадут.
Везите Але желтенькую плюш<евую> шубку, синее пальто с серебр<яными> пуговиц<амии> (вязаное пусть наденет под шубу), желтое летнее, сколько можно платьев, всю обувь (в гардеробе, слева). В гард<еробе> справа – 2 пары Ирининых красн<ых> чувяк и пакетики с ее мелочами. В больш<ом> сунд<уке> возьмите неск<олько> скатертей, сделаю себе из них белье, у меня ничего нет. В одном из двух сунд<уков> – 4 материи: 15 ар<шин> белой, 3 арш<ина> красной (детская), 3 арш<ина> голубой, 4 арш<ина> крэм, как мое платье. Везите их непременно, тогда можно взять всего одну скатерть.
Возьмите из больш<ого> сунд<ука> мою шубу из кавк<азского> сукна и поезжайте в ней. Она Вам здесь пригодится. В сундуке (больш<ом>) несколько вяз<аных> шарфов. Возьмите для Ирины.
Алю везите в голубой шубке, нескольк<их> сменах белья, коричн<евом> вяз<аном> пальто. Ирину – в белой и в заячьей и в трех одеялах (Алином старом розовом и двух байковых).
Необходимо взять с собой рис и манную. Здесь нет.
Необходимо взять с собой примус, термос (или в гардеробе или в съестном шкафу) и – что можете – в смысле кастрюль. Хорошо бы мой большой медный кофейник и голубой эмалир<ованный> молочник.
Гардероб заприте, как есть; сундуки (все) и корзины и все содержимое С<ережи>ной комнаты и детской составьте в мою комнату.
Квартиру сдайте на полгода, если возможно, а то – до осени. Если нижняя комната сдана под домовой ком<итет> – сдайте детскую, темную, столовую и кухню 300 р. –  Сережину можно сдать на время кому-ниб<удь> знакомому, сами рассудите. Можно и все – в одни руки. Главное: привезти 2 банк<овских> бумаги, заложить или продать доху и блюдо, взять у Дырвянского за 3 мес<яца> вперед, возможно больше денег в Банке, взять у кварт<ирантов> (когда сдадите кв<артиру>) также за 3 мес<яца> вперед, – так и уславливаться. Цена за 3 – 4 комн<аты> – 300 р. – 400 р., сдавайте как квартиру, с кухней.
Пра и Макс Вас очень ждут.
Здесь трудно, но возможно. Но сегодня второй день нет газет, и я чувствую, что не выживу здесь, без детей. Любу соблазняйте морем, спокойствием, хлебом, теплом.
Да! Необходимо взять в вагон чайник, кружку и детский предмет, а то пропадете! Не забудьте губку, клизму, частый гребень.
Если ехать невозможно – что делать! Если есть малейшая возможность – поезжайте. А то – Бог весть – когда мы опять увидим детей!
Чтобы уменьшить тюк, пусть Люба наденет поверх своего платья мое коричневое пальто (летнее, висит в гардеробе, длинное, масса пуговиц), а сверху своего пальто – еще мое зеленое, с тремя пелеринками. Берегитесь дорогой воров!!! У С<ергея> И<вановича> украли калоши. Если в багаж ненадежно, не сдавайте, узнайте раньше. Пошлите за день до отъезда Бориса на вокзал. А берите так: не две юбки мне, а одну (не клош), не всю С<ережи>ну обмундировку, одно детское ватное одеяло и т<ак> д<алее>. Только все материи, это все кусочки, они не много занимают места.
Ну, отдаю все это на Божью волю! Если ехать страшно – не поезжайте! Если трудно – всё-таки поезжайте. Здесь проживем.
Если выехать не удастся – отдайте мои банк<овские> бумаги и драгоцен<ности> Никодиму или Тане. Если не поедете –  сдайте детскую.
Целуйте детей. У нас всё хорошо. Пра и Макс очень зовут Вас.
Попросите Таню помочь с укладкой, она очень дельная. Возьмите у нее С<ереж>ин портсигар на ремне, наденьте на дорогу. Поезжайте в моей кавк<азской> шубе. Пусть Таня – если хочет – возьмет грамм<офон> и пластинки. Пусть проводит Вас на вокзал. Она Вам очень поможет. Скажите, что я ее прошу.

Ключи я Вам дала, 3 связки, они с Вашими ключами у Ж<уков>ских.
Ради Бога! Пусть не сломают мою синюю люстру!
Ключ от моей комн<аты> передайте в надежные руки (Лиле? Никодиму? Мише?)

Коричн<евую> куртку, я думаю, Вы можете надеть на себя?
Мы ехали совсем не страшно. Велите носильщ<ику> занять хоть одно верхнее место. В багаж, если не надежно не сдавайте. Дайте  Никодиму на хранение (если он твердо ост<ается> в Москве) маленький сундучок с фотогр<афическими> принадлежностями. Он у меня в комнате, зеленый.
Сдайте на всякий случай в багаж одно корыто, похуже.
Берите с собой побольше денег, часть зашейте на Любу.
Спишите № или №№ ломбард<ных> квит<анций>.

Ох! –

МЭ

<На полях:>

Ответьте телеграммой на имя Макса.
В зел<еном> несгор<аемом>> ящике, у жильца, пасп<орт> С<ережин>ого деда. Захватите! Он им страшно дорожит![Абзац отчеркнут слева двойной вертикальной линией]
Никодиму: Квит<анции> от ломбарда, драгоценности, Банк<овские>  бумаги (если не поедете), шкат<улку> кар<ельской> березы, ящик с фот<ографиями>, сундучок с фот<ографическими> принадл<ежностями> – ….. – если не откажется.
Тогда – на Божью волю! –

<В Москву>
Феодосия, 17-го ноября 1917 г.

Милая Вера,
Вчера я отправила Вам письмо с отходящим поездом, сегодня сняла здесь, в Феодосии, квартиру (2 комн<аты> и кухня) за 25 р. В К<октебе>ле с детьми зимовать невозможно.
Вот, что мне обязат<ельно> нужно: 1) кухонную посуду (кастрюльки – 3 серые, судки с ручкой, медный кофейник, голубой эмал<ированный> молочник, 1 маленький утюг, маленьк<Ий> тазик, хорошо бы – одну сковородку, в Ф<еодосии> ничего нельзя достать) – примус (лучший), термос, спиртовку, ножи, вилки, ложки (стол<овые> и чайные), разлив<ную> ложку, 2 чаника (эмал<ированный> и маленький), эмалир<ованную> кружку. Всё это никак нельзя сдавать в багаж.
2) рис, манную, толокно, коробочку Меллиневуда, к<отору>ю я привезла, геркулес, табак (сколько сможете, слева в гардеробе, в узле)
3) 3  материи (белую, голубую, красную, о к<отор>ых я Вам писала)
4) в солд<атском> сундучке – детские метрики, вообще – бумаги.
5) необходимое белье и платье для Али и Ирины (я уже писала! Не забудьте Алиных шляп, осенних и летних (из материи).
6) мое белье скатерти, клеенку из столовой, Иринину клеенку.
Об остальном я Вам уже писала. (Об одеялах, С<ережи>ных вещах, простынях и т<ак> д<алее>.)
Помните, что здесь у меня ничего нет.
Часть вещей (более легких) можно отослать по почте, по адр<есу>: Карантинная ул<ица>, д<ом> Адамова, А.И. Трухачевой.

Ответьте мне телеграммой, возможно ли выехать. Узнайте, доходит ли багаж.
Низ, кроме моей комнаты, сдайте. Сереж<ину> комнату не сдавайте, или сдайте с предупрежд<ением>, что могут неожид<анно> въехать.
Вещи везите в мешках из старых простынь.
Поговорите с Никодимом о моих денеж<ных>  делах, боюсь остаться без денег. Кто будет получать деньги с квартирантов? Попросите – от моего имени – заняться этим Никодима. Вообще, пусть он и Таня Вам помогут в сдаче кв<артиры>. (За 3 мес<яца> вперед!)
Милая Вера, Вам видней, возможно ли ехать. Пошлите Бориса посм<отреть> на отход<ящие> поезда. Если возможно – поезжайте. В Ф<еодосии> и молоко и хлеб и продукт<ы>, хотя дорого. И кв<артира> хорошая, и тихо.
Если в М<оскве> хорошо и ожид<ается> вообще улучшение – и устроилось (надежно) с молоком – не выезжайте, п<отому> ч<то> тогда я приеду. Посоветуйтесь с Никодимом и Фельдштейнами и, решив, дайте мне тел<еграмму> на Макса.
А если решите ехать, думайте за меня, у меня ничего нет, а надо – всё.
Всё в прошлом письме (относ<ительно> вещей) остается в силе. Многое можете отослать почтой (из менее необ<ходимых> и ценных вещей) – ценными пакетами, если почта действует.
Целую Вас и детей. В К<окте>беле Вы сможете погостить или остаться совсем.

МЭ

— Зиму я решила быть в Ф<еодосии> или в М<оскве>. – Паспорт деда, метрики, банк<овские> бумаги, деньги везите на себе.

<На полях:>

Если багаж доходит, берите подушки, мои летние платья, вообще всего – побольше.

 

1-го февраля 1940 г.

Милая Вера!

Очень большая просьба. Мне предлагают издать книгу избранных стихов. Предложение вполне серьезное, человек с весом. Но — дело срочное, потому что срок договоров на 1940 г. — ограниченный. Хочу составить одну книгу из двух — Ремесла и После России. Последняя у меня на днях будет, но Ремесла нет ни у кого. — Ремесло, Берлин, Издательство Геликон, 1922 г.

Эта книга есть в Ленинской библиотеке, ее нужно было бы получить на руки, чтобы я могла ее переписать, то есть ту часть ее, которая мне понадобится [В. Я. Эфрон в это время работала в Государственной библиотеке имени В. И. Ленина.]. А может быть у кого-нибудь из Ваших знакомых — есть?

Главное — что меня очень торопят.

Целую Вас, привет Коту [Домашнее прозвище Константина Эфрона, сына В. Я. Эфрон.].

МЦ.

Ремесло в Ленинской библиотеке — есть наверное, мне все говорят.

— Нынче (1-ое февраля) Муру 15 лет.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941