Страницы
1 2

Ломоносовой Р. Н. 1

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne a Arc
20-го апреля 1928 г.

Милая Раиса Николаевна,
Экспресс пришел без меня, я на три дня уезжала загород, за чужой загород, потому что Медон, в котором я живу, тоже загород. Только потому не отозвалась тотчас же.
Сердечное спасибо за Бориса Леонидовича и за себя.
Способ пересылки, как видите, очень хорош, но мне очень совестно утруждать Вас.
Два года назад, даже меньше, я была в Лондоне, у меня там был вечер стихов, могли бы встретиться. Но может быть – Вас там не было?1 (Стихи с предварительным докладом Кн<язя> Святополка-Мирского, из которого я поняла только собственное имя, да и то в английской звуковой транскрипции!)
Еще раз сердечное спасибо.
Марина Цветаева

– Да, Пастернак мой большой друг и в жизни и в работе. И – что самое лучшее – никогда не знаешь, кто в нем больше: поэт или человек? Оба больше!
Редчайший случай с людьми творчества, хотя, по-моему, – законный. Таков был и Гёте – и Пушкин – и, из наших дней, Блок. А Ломоносова забываю, Вашего однофамильца, а может быть – предка?2

2

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
29-го мая 1928 г.

Дорогая Раиса Владимировна1,
Простите великодушно: замоталась с вечером, имеющим быть 17-го июня Нужно ловить людей, устраивать и развозить билеты, всего этого я не умею, а без вечера мне не уехать2.
Париж раскаленный, 49° на солнце, 34° в тени. Люблю жару, но речную и морскую. Сущность камня – холод, в пышущем камне нарушена его природа.
Непосредственно после Вашего письма написала Борису3 – все письмо было о Вас, как жалко, что получил его он, а не Вы!
А перед Вами я осталась невежей. Знаю. Пишу между двумя поездами, т. е. билетными поездками. Моя сущность – <одиночество > сам по себе. Во мне, предлагающей билеты, нарушена моя природа.
Простите за несвязность речи и безобразный почерк. Все хотелось написать Вам по-настоящему – хотя бы про поэтов и соловьев. Не вышло. Вышло – невежа.
Не сердитесь! Сама сержусь.
Сердечный привет и благодарность
М. Цветаева
P. S. Мой поезд конечно ушел.

3

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
12-го сентября 1929 г.

Дорогая Г<оспо>жа Ломоносова (а отчество Ваше позорно забыла, – в говоре оно слито, а так, в отвлечении, отпадает – по крайней мере у меня, Имя – помню.) Как жаль, что Вы не попали в Париж и какой стыд, что только сейчас, полгода по несвершении, от меня это слышите1.
Дело не в «собирании» написать, а в лютости жизни. Встаю в 7 ч., ложусь в 2 ч., а то и в 3 ч.– что в промежутке? – быт: стирка, готовка, прогулка с мальчиком (обожаю мальчика, обожаю гулять, но писать гуляя не могу), посуда, посуда, посуда, штопка, штопка, штопка, – а еще кройка нового, а я так бездарна! Часто за весь день – ни получасу на себя (писанье), ибо не забудьте людей: гостей – или в тебе нуждающихся.
Нас четверо в семье: муж, за которого я вышла замуж, когда ему было 18 лет, а мне не было 17-ти2, – Сергей Яковлевич Эфрон, бывший доброволец (с Октябрьской Москвы до Галлиполи – всё, сплошь в строю, кроме лазаретов (три раненья) – потом пражский студент, ученик Кондакова (о котором Вы наверное слышали – иконопись, археология, архаика, – 80-летнее светило)3 –ныне один из самых деятельных – не хочу сказать вождей, не потому что не вождь, а потому что вождь – не то, просто – отбросив «один из» – сердце Евразийства4. Газета «Евразия», единственная в эмиграции (да и в России) – его замысел, его детище, его г<е> орб, его радость5. Чем-то, многим чем, а главное: совестью, ответственностью, глубокой серьезностью сущности, похож на Бориса, но – мужественнее. Борис, как бы сказать, женское явление той же сути. Это о муже. Затем дочь – Аля (Ариадна), дитя моего детства, скоро 16 лет6, чудная девочка, не Wunder-Kind, a wunder-bares Kind , проделавшая со мной всю Советскую (1917 г. – 1922 г.) эпопею. У меня есть ее 5-летние (собственноручные) записи, рисунки и стихи того времени (6-летние стихи в моей книжке «Психея», – «Стихи дочери», которые многие считают за мои, хотя совсем не похожи)7. Сейчас выше меня, красивая, тип скорее германский – из Kinder-Walhalla8 . – Два дара: слово и карандаш (пока не кисть), училась этой зимой (в первый раз в жизни) у Натальи Гончаровой9, т. е. та ей давала быть.– И похожа на меня и не-похожа. Похожа страстью к слову, жизнью в нем (о, не влияние! рождение), непохожа – гармоничностью, даже идилличностью всего существа (о, не от возраста! помню свои шестнадцать). Наконец – Мур (Георгий) – «маленький великан», «Муссолини» «философ», «Зигфрид», «le petit phenomene», «Napoleon a Ste Helene», «mon doux Jesus de petit Roi de Rome» 10 – все это отзывы встречных и поперечных – русских и французов – а по мне просто Мур, которому таким и быть должно. 4 1/2 года, рост 8-летнего, вес 33 кило (я – 52), вещи покупаю на 12-летнего (NB! француза) – серьезность в беседе, необычайная живость в движениях, любовь 1) к зверям (все добрые, если накормить) 2) к машинам (увы, увы! ненавижу) 3) к домашним. Родился 1-го февраля 1925 г., в полдень, в воскресенье. Sonntagskind . Я еще в Москве, в 1920 г. о нем писала:

Все женщины тебе целуют руки
И забывают сыновей.
Весь – как струна! Славянской скуки
Ни тени – в красоте твоей!11

Буйно и крупно-кудряв, белокур, синеглаз. Этого-то Мура я и прогуливаю – с февраля 1925 г. по нынешний день. Он не должен страдать от того, что я пишу стихи, – пусть лучше стихи страдают! (как оно и есть).
О себе не успела. Вкратце. Написала большую поэму Перекоп, которую никто не хочет по тем же причинам, по которым Вас красные считают белой, а белые – красной. Так и лежит. А я пишу другую, имя которой пока не сообщаю12. Эпиграф к Перекопу: Dunkle Zypressen! – Die Welt ist gar zu lustig. – Es wird doch alles vergessen 13.
<Приписки на полях:>
Сообщите отчество, которое я раз 10 сряду протвержу вместе с именем, тогда сольется.
Как Ваш сын?14 О Борисе ничего не знаю давно. Читала его «Повесть» в Совр<еменном> Мире15. – Чудно. –
Написала зимой большую работу о Н. Гончаровой (живописание). Идет в «Воле России»16.
У меня есть большой друг в Нью-Йорке: Людмила Евгеньевна Чирикова17, дочь писателя – не в этом дело – и художница – не в этом дело, – только как приметы. Красивая, умная, обаятельная, добрая, мужественная и – по-моему – зря замужем. Начало девическое и мужественное. Узнайте у кого-нибудь ее адрес и при случае познакомьтесь. Вы ее полюбите. Ей тоже очень трудно жить, хотя внешне хорошо устроена. Любовь к ребенку и к ремеслу: двойное благословение Адама и Евы. – Целую Вас. Не сердитесь? Не сердитесь. Вы меня
тоже любили.
МЦ.

4

Meudon (S. et О.)
2. Avenue Jeanne d’Arc
27-го сентября 1929 г.

Дорогая Г<оспо>жа Ломоносова! Это письмо Вы получите раньше первого, отправленного недели две назад.
Направляю к Вам Елизавету Алексеевну Хенкину1, моего большого друга, которая ныне покидает Медон на Нью-Йорк. Она Вам обо мне расскажет, – знает моего мужа, детей, жизнь, меня. – Живая связь. Уверена, что эта встреча к общей радости.
Обнимаю Вас
Марина Цветаева

5

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
1-го февраля 1930 г.

Дорогая Раиса Николаевна! Вы живете в стране, которой я всегда боялась: два страха: по горизонтали – отстояния от всех других, водной горизонтали, и по вертикали – ее этажей. Письмо будет идти вечно через океан и – вторая вечность – на сто-сороковой – или сороковой – этаж. Письмо не дойдет, или – дойдет уже состарившимся. Не моим.
Отсюда – всё, то есть: мое безобразное молчание на Ваше чудное, громкое как голос, письмо, и подарок. Есть у меня друг в Харбине1. Думаю о нем всегда, не пишу никогда. Чувство, что из такой, верней на такой дали всё само-собой слышно, видно, ведомо – как на том свете – что писать потому невозможно, что – не нужно. На такие дали – только стихи. Или сны.
Вы не так видите, ибо там живете и там для Вас «здесь», но если бы Вы хоть час провели со мной, на воле, наедине, то Вы бы меня сразу поняли, ибо из таких чувствований, страхов, поступков – вся я. К тому же – я в Америке никогда не буду, знаю это, – не говоря уж о визах («визы» – вздор!) – чем устойчивее, благоустроеннее, благонадежнее пароходы – тем они мне страшней. Моя уверенность, т. е. уверенность моего страха (ВОДЫ), вызвала бы крушение – или как это на море называется. Из-за одного неверующего (обратно Содому!) весь корабль погибнет2.
Континентальнее человека не знаю. Реку люблю: тот же континент. На море – самом простом, почти семейном («plage de famille» , как в путеводителях) – томлюсь, не знаю, что делать. Уже два раза во Франции ездила по летам на море, и каждый раз, к вечеру первого же дня: не то! нет – то, то самое, т. е. первое детское море Генуи после: «Прощай, свободная стихия!» Пушкина3: разочарование. После первого раза – привычное. Сколько раз пыталась полюбить! Как любовь.
Все мои обожают: Мур за песок, Аля за свободу (от хозяйства и, может быть, – немножко от меня), Сережа (муж, так же странно звучит как звучало бы о Борисе, чужое слово, но называю, чтобы не вышло путаницы) за всю свою раннюю юность: Крым, Кавказ и – другой Крым, 1919 г. – 20 г. Я одна, как белый волк, – хотя бурый от загара – не знаю что делать на этом, с этим, в этом (песке, песком, песке). Лежать не могу, купаться – замерзаю. Люблю плоскую воду и гористую землю, не обратно.
На ездящих в Америку – на столько-то, т. е. определенный, или назначенный срок – и из нее возвращающихся смотрю как на чудесные чудовища, существа с Марса или далее.
Недавно (для Америки недавно – с полгода назад) туда уехала моя большая приятельница, Елизавета Алексеевна Хенкина, жена певца, – м. б. слышали? С хорошим большим мальчиком4. (Приснилось или нет, что Вы мне о ней писали? Будто она писала – Вам!)5 Есть у меня в Америке еще одна приятельница, дочка писателя Чирикова, Людмила (в замужестве Шнитникова), художница, красивая, даровитая, очаровательная. В Нью-Йорке. (Для меня, как для всех необразованных людей, Америка – если не ковбои – так Нью-Йорк.)

Как грустно Вы пишете о сыне: «Совсем большой. Скоро женится – уйдет». Моему нынче – как раз 5 лет. Думаю об этом с его, а м. б. с до – его рожденья. Его жену конечно буду ненавидеть. Потому что она не я. (Не обратно.)
Мне уже сейчас грустно, что ему пять лет, а не четыре. Мур, удивленно: «Мама! Да ведь я такой же! Я же не изменился!» – «В том-то и… Всё будешь такой же, и вдруг – 20 лет. Прощай, Мур!» – «Мама! Я никогда не женюсь, потому что жена – глупость. Вы же знаете, что я женюсь на тракторе». (NB! Утешил!)
На Ваш подарок он получил – на Рождество: башмаки, штаны, бархатную куртку, Ноев ковчег (на колесах, со зверями), все постельное белье, и – ныне – чудный «дом на колесах» – «roulotte», где живут – раньше – цыгане, теперь – семьи рабочих. Приставная лесенка, ставни с сердцами, кухня с плитой, – все по образцу настоящего. Мур напихал туда пока своих зверей.
Аля на Рождество (тот же источник) получила шубу, башмаки и запись на Cours du Louvre: Histoire de 1’Art i Histoire de la Peinture . Учится она у Гончаровой, – ее в Америке хорошо знают, много заказов. Москвичка как я. Я о ней в прошлом году написала целую книгу, много месяцев шедшую в эсеровском журнале «Воля России». Хотела статью, получилась книга: Наталья Гончарова – жизнь и творчество. – М. б. будет переведена на англ<ийский> яз<ык>6. (Оцените идиотизм, мне кажется – потому что Вы в Америке – что по-русски не дойдет. Мое отличие от остальных идиотов, что я свой – сознаю.)
Сейчас пишу большую поэму о Царской Семье (конец). Написаны: Последнее Царское – Речная дорога до Тобольска – Тобольск воевод (Ермака, татар, Тобольск до Тобольска, когда еще звался Искер или: Сибирь, отсюда – страна Сибирь). Предстоит: Семья в Тобольске, дорога в Екатеринбург, Екатеринбург – дорога на Рудник Четырех братьев (там жгли). Громадная работа: гора. Радуюсь.
Не нужна никому. Здесь не дойдет из-за «левизны» («формы», – кавычки из-за гнусности слов), там – туда просто не дойдет, физически, как все, и больше – меньше – чем все мои книги. «Для потомства?» Нет. Для очистки совести. И еще от сознания силы: любви и, если хотите, – дара. Из любящих только я смогу. Потому и должна.

Муж болен: туберкулез легких, когда-то в ранней юности болел и вылечился. Сейчас в Савойе. Друзья сложились и устроили на два месяца в санаторию. Дальше – не знаю. Начал прибавлять. (1 м<етр> 87 сант<иметров> росту и 65 кило весу: вес костей! И тяжелая болезнь печени, тоже с юности, мешающая питанию, т. е. восстановлению легких. Заколдованный круг.)
Я уже месяц одна с детьми. Уборка, готовка, стирка, штопка, прогулка с Муром, и – «как? уже два часа?» (ночи). Как и сейчас. Пишу по утрам, пока кипят супы и картошки. А по ночам – письма. Но я все-таки очень виновата перед Вами. Борис пишет часто, рвется на Запад (по мне – на волю!). А у нас украли Кутепова7. По мне – убили.
Сейчас лягу и буду читать Ludwig’a «Wilheim der Zweite» 8. Дорогая! А вот вещь, похожая на чудо – и на головоломку: любовь к тебе второго, сообщенная третьему, третьим – четвертому и четвертым тебе (Вам).
Учтите, что четвертый первого (и обратно), третий первого (и обратно), второй первого (и обратно) – но это еще не всё! третий второго (и обр<атно> никогда не видел.
Теперь подставлю имена: первый – Вы, второй – Борис, третий – Кн<язь> Святополк-Мирский, четвертый – я.
Слушайте:
… «А вот случай. У нас приятельница, Р. Н. Ломоносова, живущая когда в Англии, когда в Америке. В 26-том году в Германию ездила моя жена9, и для нее эта дружба, завязавшаяся раньше путем переписки, нашла воплощение в живой и все оправдавшей встрече. Я же ее никогда, как и Вас, в глаза не видал. Пять лет тому назад ей обо мне написал К. И. Чуковский10, речь шла о переводе Уайльдовских Epistola in carcere et vinculis11, с авторизацией, которую ей легко было достать для меня. Все делалось без моего ведома, К<орней> И<ванович> знал, что я бедствую и т<аким> обр<азом> устраивал мой заработок. Но фр<анцузский> и англ<ийский> яз<ыки> я знаю неполно и нетвердо, до войны говорил на первом и понимал второй, и все это забылось. Сюрпризом, к<отор>ый мне готовил К<орней> И<ванович>, я не мог воспользоваться. Но вряд ли он знает, какой бесценный, какой неоценимый подарок он мне сделал. Я приобрел друга тем более чудесного, то есть невероятного, что Р<аиса> Н<иколаев-на> человек не «от литературы»», и только в самое последнее время я мог убедиться, что мои поделки что-то говорят ей (она мне писала про «Повесть»). По всему я бы должен был быть далек ей. Она живет миром недоступным мне (я бы должен был родиться вновь, и совсем совсем другим, чтобы в нем только найтись, если не очутиться); она иначе представляет себе мой обиход и мою обстановку. Ее занимает движенье европ<ейских> вещей, т. е. по ее счастливой непосредственности прямо говорит ей о движущихся под этим глубинах. Я не менее ее люблю Запад, но мне надо было бы уйти от явности, от злобы дня в историю, от заведомости в неизвестность, чтобы свидеться с глубиной, с которой она (т. е. Вы. М. Ц.) сталкивается походя, уже на поверхности. Она – жена большого инженера и профессора, Ю. В. Ломоносова. Они никогда подолгу не заживаются на одном месте – журналы, путешествия, переезды, общественность – все это она, видно, осиливает, смеясь. – И вот, меня волнует один ее почерк, и это можно сказать Вам, а не ей, потому что это совсем не то, что может получиться в прямом к ней отнесеньи.
Иногда сюда приезжают просто путешествующие англичане и американцы, ездят, как съездили бы в Индию, или Грецию, или в Тунис. Было два случая, когда это были знакомые Р<аисы> Н<иколаевны> с рекомендацией от нее. Так, осенью, мы были в гостинице у некой Ms. М. Kelsey (?М. Ц.), седой, порывистой, горячо во все вникающей, – милой – дамы12. В исходе долгой беседы она спросила, не имеется ли чего в переводе из того, что она записала под мою диктовку (я назвал ей с десяток имен прозаических и трех или четырех поэтов) и нет ли статей по-англ<ийски> или по-фр<анцузски>. И тут жена назвала Вашу статью в Mercury». (NB! Тут следует чистопастернаковское, в самом прямом смысле отступление, как перед врагом – перед хвалой ему Мирского13. Так же, впрочем, Борис отступает перед всяким (завершенным) делом своих рук.) «Оно (т. е. отступление, М. Ц.) послужило поводом к рассказу о Ломоносовой, а не может быть той дряни, которая этим обстоятельством не была бы обелена. Я уже познакомил М<арину> И<вановну> с нею. Теперь знакомы и Вы».
Это отрывок из письма Бориса Святополку-Мирскому (профессору) русской лит<ературы> в Лондоне, единственному в эмигр<ации> критику, ненавидимому эмиграцией, англичане любят и чтят), переславшему письмо на прочтение мне. Источник этого письма, заряд его – Вы, нужно, чтобы творение вернулось к творцу, или еще лучше – река вспять, как Темза в часы отлива. У меня здесь явно сознание завершенного круга, все сошлось – как в песне, как в сказке.
Увидят ли когда-нибудь иначе как синим или лиловым или черным чернилом на бумаге – четвертый первого, второй третьего, третий первого, первый второго?14
МЦ.

Об этом дохождении письма Борис не должен знать. Это его смутило бы. Не я переслала, само вернулось.
<Приписки на полях:>
Спасибо за карточку свою и сына. Какой большой сын! Какая большая даль! Какая маленькая Вы! Как девочка в стране гигантов.
Придет весна – солнце – опять буду снимать, тогда пришлю всех нас. А тот затылок (кудрявый) – моего сына, а не дочери, она совсем гладкая, как мы все, – и Мур вьется за всех.
– «Мама, как по-франц<узски> генерал?» –«General».
– «Потому что у него – жена?»
Обнимаю и бесконечно – благодарю, и тронута, и смущена.
МЦ.

6

Meudon (S. et О.) France
2, Av<enue> Jeanne d?Arc
3-го апреля 1930 г.

Дорогая Раиса Николаевна! Как благодарить??
Поставьте себя на мое место и оцените его – или мою – без<в>ысходность. Всю безысходность моей благодарности. Мне часто говорят, еще чаще – говорили, что у меня вместо сердца – еще раз ум, – что отнюдь не мешало – критикам например – обвинять мои стихи в бессмысленности1.
Ответ мой был один: когда у меня болит, и я знаю что болит и отчего болит – болит не меньше, м. б. больше, потому что нет надежды, потому что болезнь, при всей видимости случайности, хроническая. Так с чувствами. Хотите слово самого большого поэта – не хочется сказать современности, не мое мерило – просто самого большого поэта, который когда-либо был и будет – Рильке (Rainer Maria Rilke).
– Ег war Dichter und hasste das Ungefahre 2–(можно еще и Ungefahrliche : от Gefahr, т. е. безответственное) – так и я в своих лабиринтах.
Простите за такое долгое лирическое отступление, но иначе Вам меня не понять.
Мне бесконечно жалко, что у меня нет на руках своих вещей – иных уже не достанешь – насколько легче было бы беседовать через океан. Ведь всякое письмо – черновик, не доведенный до беловика, отсылая – страдаю. А времени проработать письмо – нет. Всякое письмо сопровождается угрызением моей словесной совести (совести пишущего, а м. б. и самого слова во мне). Эта своеобразная и трагическая этика была дана мне – если не взамен, то в ущерб другой. Трагическая потому что ей ни в сем мире ни в том – что награды! ответа – нет. Так например я могла бы быть первым поэтом своего времени, знаю это, ибо у меня есть всё, все данные, но – своего времени я не люблю, не признаю его своим.

…Ибо мимо родилась
Времени. Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную3.

Еще – меньше, но метче: могла бы просто быть богатым и признанным поэтом – либо там, либо здесь, даже не кривя душой, просто зарядившись другим: чужим. Попутным, не-насущным своим. (Чужого нет!) И – настолько не могу, настолько отродясь пе daigne , что никогда, ни одной минуты серьезно не задумалась: а что если бы?, – так заведомо решен во мне этот вопрос, так никогда не был, не мог быть – вопросом.
И вот – пишу Перекоп (к<оторо>го никто не берет и не возьмет п. ч. для монархистов непонятен словесно, а для эсеров неприемлем внутренно) – и Конец Семьи (Семи – т. е. Царской Семьи, семеро было)4, а завтра еще подыму на себя какую-нибудь гору.
Но одно: если существует Страшный Суд Слова – я на нем буду оправдана5.
«Богатым и признанным» – нет, лучше бедным и призванным. Достойнее. Спокойнее. Вещи за себя мстят: я никогда не любила внешнего, это у меня от матери и от отца. Презрение к вещам. – Странная игра случая. Мать умирала в 1905 г., мы с сестрой были маленькие дети, но из молодых да ранних, особенно я, старшая, – и вот страх: а вдруг, когда вырастут, «пойдут в партию» и всё отдадут на разрушение страны. Деньги кладутся с условием: неприкосновенны до 40-летия наследниц.
Начинается другая революция (наша) мне 22 года6, – порядочно до сорока? Коммунисты (знакомые) мне предлагали: дайте расписки, мы вам деньги достанем, и «до сорока лет». Особые условия. Невозможно. Так пропали у меня 100 тысяч, к<отор>ых я никогда не только в глаза не видала но и не ощутила своими (сорок лет!), не считая еще 100 тысяч или больше – наследство бабушки, к<отор>ая умерла в революцию7, не считая двух домов – одного в Москве, другого бабушкиного, в хлыстовском гнезде Тарусе Калужской губ<ернии> – не имение, старый дом в екатерининском саду: чистая лирика, не считая потом всего золота, всех камней всех драгоценностей и мехов, к<отор>ые я сдавала для продажи на руки знакомым – казалось, друзьям – и которые – и те и другие – пропадали безвозвратно. Le hasard c’est moi 8 .
И кормила меня, выручала меня, в конце концов, только моя работа, единственное что я в жизни, кроме детей и нескольких человеческих душ – любила.
Так было, так будет.

От Бориса давно ничего. Он пишет припадками. Как бы я его хотела за границу! Продышаться. Тоже «игра судьбы» ему расплачиваться за Россию, когда он весь под знаком готической стрелы. Тоже неравный брак. Ему платить по счетам современности, когда:

Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?9

Если у меня совесть слова, то у него совесть – сроков.

А чек поехал обратно на три недели. Так мне сказали, п. ч. нет compte courant (courant – куда? Как реки в море?) Была в страшном банке на страшном ездовом узле Concorde10. (Хорошо «Согласие», – все врозь!)
Англичанин, прямо глядя в глаза: – «Qui etes-Vous, Madame» . Я, подумав: «Une refugiee russe, Monsieur» . Вот и поехал чек, опять через море.
Скоро Пасха, приедет на три дня муж из санатории, скоро мой вечер11, м. б. потом удастся уехать в горы. Рядом с chateau , где санатория, крохотный домик, к<отор>ый С<ергей> Я<ковлевич> облюбовывает для нас. С двумя козами.
Целую Вас. Простите за бессловность моей благодарности
МЦ.
<Приписка на полях:>
Недавно видела Вашу Пасадену12 в кинематографе. – Красавица. – Пишите про природу и про погоду.

7

Meudon (S. et O.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
12-го октября 1930 г.

Дорогая Раиса Николаевна,
Счастлива была получить от Вас словечко, но какой ужас с мотоциклом, самым ненавистным мне из современных способов передвижения. Каждый раз когда вижу и слышу содрогаюсь от омерзения, личная ненависть – точно по мне едет.
Но, подумав о том что могло бы случиться, приходится говорить: – счастливо, что только нога!1
Страшная вещь – взрослый сын, нужно что-то заранее в себе осилить, замкнуть, в какой-то час – ставку на другое. Иначе жизни нет.
Только что все вернулись из Савойи, где жили – С<ергей> Я<ковлевич> в санатории, мы остальные в деревне, над деревней, в избе – целое лето, хотя дождливое, но чудное, без людей, с ручьем.
Стипендия мужа кончилась, вернулись. Д<октор> сказал: «Pour le moment je le trouve mieux, mais l’avenir c’est toujours 1’Inconnu!» – Знаю. –
Тяжелый год. Газета Евразия, к<отор>ую он редактировал, кончилась, на завод он, по болезни, не может, да и не взяли бы, по образованию – филолог. Вся надежда на устройство моего Молодца, к<отор>ый переведен – неким поэтом Броуном2. (Alec Brown, из молодых, у него есть книги) на английский яз<ык> и мною на французский. Работала полгода, новая вещь, изнутри франц<узского> языка.
Оба перевода должны пойти с иллюстрациями Натальи Гончаровой, о которой Вы наверное слышали. Иллюстраций много, – и отдельные, и заставки3. Большая книга большого формата.
Но кто за это дело возьмется – неизвестно. Гончарова умеет только рисовать, как я – только писать.
Перевод стихами, изнутри французского народного и старинного яз<ыка>, каким нынче никто не пишет, – да и тогда не писали, ибо многое – чисто-мое. Если встретимся – почитаю отрывочки. Как жаль, что всего на один день! (да еще неизвестно) – а то вместе пошли бы к Гончаровой, в ее чудесную мастерскую, посмотрели бы ее работы. Она замечательный человек и художник. Я в прошлом году живописала ее жизнь, целая книга получилась, – шло в Воле России, в 6-ти нумерах4. Истоки и итоги творчества.
О Борисе. Жив и здоров, летом получил отказ заграницу – писал мне прямо из секретариата, на бланке. Сильный удар: страстно хотел. Восемь безвыездных лет.
Не отпускать Пастернака – идиотизм и неблагодарность. Без объяснений. Просто: отказано.
С лета писем не было – месяца три. Недавно писала ему.
Да! написала этим летом ряд стихов к Маяковскому (смерть), которые прочту Вам при встрече, а если минуете Париж (чего очень не хочу) – пришлю. Там есть встреча (тамошняя) с Есениным. Разговор5.
Спешу. Плохо пишу, простите, в доме приездный развал – только что ввалились, день ушел на поиски ключей, у меня дар – замыкать безвозвратно, как символисты некогда писали: la clef dans un puits!
Мур (сын) совсем великан, тесно ему в Медоне, на все натыкается и от неизрасходованной силы – как я – свирепеет. В Савойе блаженствовал. Про Монблан сказал: – «Хорошая гора. Только – маленькая».
А в С<анта->Маргерите я была девочкой, один из самых счастливых пней моей жизни6, при встрече расскажу. Пусть она будет! Обнимаю Вас
М. Цветаева.
P. S. Имейте в виду – к нам в Медон pneu (городск<ая> воздушн<ая> почта) не ходят, – мы уже banlieue . Лучше всего известите телеграммой.

8

Meudon (S. e tO.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
15-го ноября 1930 г.

Дорогая Раиса Николаевна! Ваша помощь – чудо: мы совсем погибали. Налоги: octroi и квартирный, газ, электричество, долг в лавку, плата за Сережино (школа кинематографич<еской> техники) и Алино (Arts et Publicite) учение, – все это вырастало в гору и под этой горой была – я.
Теперь – свобода, ощущение небывалой легкости, все как по взмаху дирижерской палочки – или моцартовской (Zauberflote) . Самые вопиющие долговые глотки – заткнуты.
Чем – когда – Вам воздам??
– Так странно все сошлось: перед письмом Г<оспо>жи Крыловой1, просившей заехать – письмо от Бориса, первое после нескольких месяцев молчания. О моем французском Молодце (Gars), выписки из к<оторо>го я в конце лета посылала ему в письме. Вещью восхищен и – Боже, какая тоска по отъезду в каждой строке, из каждой строки.
…«Как еще сказать тебе о действии твоих столбцов и всей этой новости? Прими во внимание, что тут у нас свирепейшая проза, и я стараюсь, и мне не до преувеличений. Так вот, утрачивая чувство концов и начал в этом бесплотно-капканном времени…» и дальше: «Пишу и чувствую, что издалека ты, в особенности же мужчины (инициалы мужа и Св<ятополка>-Мирск<ого> должны меня за этот замогильный тон презирать. Что же делать? Сейчас из-под Москвы от Б<ориса> Н<иколаевича> Б<утаева> (Андр<ея> Белого2) получено письмо как из Сахары в Сахару».
И еще:
– О себе не пишу не случайно. (NB! все письмо, кроме приведенных строк, о моем Молодце.) Это – не тема, пока лучше не надо.

Борис, Борис. За что ему, западнику всем строем (– лиры!) так расплачиваться за Россию: приемную страну.

Моя сестра из Москвы пишет: «П<астернак>ов видаю редко. Женя грустная и трудная»3.

О себе. Летом к нам в Савойю приезжала переводчица Извольская, чудный человек, редкостный4. Я ее мало знала. Близко сошлись.
Это первый, нет – единственный человек, который помог мне в осуществлении, верней – в овеществлении Молодца: подарила мне православную службу на франц<узском> яз<ыке>, – ОТЫСКАЛА! – и, теперь, переписывает на машинке всю вещь – длинную – 105 страниц. Если что выйдет – только благодаря ей. Забыла я Вам сказать, что она работает – без преувеличения – 16 часов в сутки, иногда и 18. И вот, отрывая от сна – помогает мне двигать мою вещь.

С моим английским «Молодцем» произошла странная вещь, а именно: вещь переведена, а переводчик (Алек Броун, живет в Сербии) – скрылся, просто – канул – кстати с четырьмя иллюстрациями Н. Гончаровой, которые, в бытность свою в Париже, месяцев восемь <а то и девять?> назад, захватил с собой на показ лондонским издателям С тех пор – ничего ни Гончаровой ни мне. (Брал на неделю, хотел взять все, слава Богу, Гончарова в последнюю минуту дала только четыре.)
Недавно писала Мирскому с просьбой воздействовать на странного переводчика. Писала и непосредственно последнему. Пока ответа нет Мирский, присутствовавший при встрече, говорил, что перевод – чудесный.
Огромное спасибо за адрес издателя, как только Броун оживет – сообщу ему.
– Посылаю Вам первую главу своего франц<узского> Молодца, чтобы Вы приблизительно могли судить об общем тоне вещи. Кстати, журнал до сих пор – т. е. почти год прошел – не заплатил мне за нее ни копейки. А всего-то – 200 фр<анков>!5

Дорогая Раиса Николаевна, один вопрос, может быть нескромный: не по поручению ли Б<ориса> Л<еонидовича> то, что Вы мне послали с Г<оспо>жой Крыловой? Мне это необходимо знать, чтобы каким-нибудь образом выяснить одно темное место в его письме – и как-то отозваться6. Кстати, жалуется, бедный, что за последнее время, с тоски, все пишет за границу, отлично сознавая подозрительность такого поведения. – Чем не времена Николая I, когда не иначе выпускали за границу за 500 р<ублей> серебром (паспорт) – чтобы меньше ездили, и все письма читали? Читали ли Вы, кстати, очень любопытную книгу – Мемуары Панаевой (гражданской жены Некрасова) в советском издании Academia. Там о цензуре – как будто вырезка из нас7.

С большим горем слушала от Г<оспо>жи Крыловой подробности о несчастном случае с Вашим сыном. Но, не скрою, в связи с предстоящей (не дай Бог!) войной, о которой говорят все, шевельнулась мысль: «а ведь, в случае чего – не возьмут!» Изнутри собственной материнской сущности.
Г<оспо>жа Крылова говорила мне о трудности Вашего выбора: либо с мужем в Америку, либо с сыном в Лондоне. Как это ужасно. В таких случаях помогает только одно: СЛУХ. (Wer ist deio nachster? – Der Dich am notwendigsten braucht – толкование ближнего на протестантском уроке Закона Божьего в моем детстве8. Видите – не забыла, хотя с этого уже больше двадцати лет прошло.) Я в жизни всегда выбирала так.

Еще раз спасибо за все. Напишите как понравились «Fiancailles»9. Я тогда совсем еще не знала франц<узского> стихосложения, выяснилось в порядке работы, со второй главки уже правильные стихи. А это – как хотите – ритмическая проза или неправильные стихи.
Обнимаю Вас и жду весточки о всем.
МЦ.
Г<оспо>жа Крылова показывала мне чудные виды Кембриджа. Пошлите такую стопочку Б<орису> Л<еонидовичу> – он будет счастлив: Англия его детская любовь.

9

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
29-го ноября 1930 г

Дорогая Раиса Николаевна! Пишу Вам в 6 ч. утра, в темноте, то есть при свете, – сейчас везу Мура в город, в детскую клинику, на показ врачу – жесточайший бронхит, который у него, по примеру прошлых лет, затягивается обычно до весны. Коварный неопределенный здешний климат.
Вернувшись напишу Вам по-настоящему. Пока же: самое горячее – и смущенное – спасибо за присланное1. Это меня растравляет, именно от Вас я бы не хотела ничего, именно потому, что Вы так относитесь.
Сейчас иду будить – и одевать – и кормить – и увозить Мура. Для него поездка на метро – счастье. Нынче же постараюсь найти какую-нибудь его похожую карточку из Савойи. Обнимаю Вас. До письма!
МЦ.
<Приписка на полях:>
Как страшно по утрам воют фабричные трубы!

10

Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
4-го дек<абря> 1930 г.

Дорогая Раиса Николаевна!
У нас первые морозные дни, совпавшие с первыми рождественскими витринами. Нынче я целый день провела в Париже, в погоне – угадайте за чем? – частью центрального отопления, а именно ручки для протрясания пепла, без которой надо ежечасно печь выгребать руками, что я уже и делаю целый месяц. Ручка эта, оказывается, называется ключом (хотя ничего не открывает), а ключа этого нигде нету. Вот я и пропутешествовала из одного «Grand magasin» в другой, с тем же припевом.
Но дело не в этом – походя увидела предрождественский Париж, а главное, в перерыве между 12 ч. и 2 ч., когда все завтракают, побродила по знаменитым «quais» с их книжными ларями. Продавцы обдували и обметали особенно ценные книги, или просто дули себе на руки от мороза. Чего только в этих ларях нет: и какая-то ржавчина, бывшая оружием, и сомнительные миниатюры, и несомненно-поддельные подписи великих людей, и несомненно-достоверный хлам, которому имени (и применения) нету! За 2 ч., которые я там прогуляла, дожидаясь открытия печных лавок, никто ничего не купил. Эти продавцы, неизбежно – философы.
Были чудные гравюры: какие-то девушки с овечками, и Дианы с ланями, и старый Париж – и старый Лондон. Унесла их всех мысленно с собой, даже не их, а их время – когда они были последним словом новизны и даже моды. (Тогда они были хуже.)
А последнее слово парижской моды: гвозди, по которым надо переходить перекрестки. С 1-го января – за неповиновение – штраф. Шофёры ругаются, пешеходы ругаются, полицейские ругаются. Вспоминаю спокойные лондонские обычаи, – в Лондоне я совсем не боялась машин. Память у меня о Лондоне – была раз в жизни, 5 лет назад – самая волшебная: король, туман, студенты с факелами, река идущая вспять, мохнатые собаки в Hyde Park’e…1

Жизнь идет. Мои учатся, только Мур дома, в обычной простуде. Сдала стихи к Маяковскому, когда выйдут (в декабрьском № Воли России) вышлю. О Числах помню. Они у меня даром выпросили 5 автографов для вклейки в 1 тысячефр<анковые> (!!!) нумера, посмотрим, дадут ли даром две книги2. Пошла на хитрость, играя на их славолюбии: дескать для отправки, с оказией, в Сов<етскую> Россию. А пойдут в Оксфорд!3
Сейчас надо бежать в аптеку за лекарством Муру, через четверть часа закрывается.
Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману Ремарка: «На Западном фронте без перемен». Американский. Гениальный4. Знаю, что в Лондоне уже давно идет.
Обнимаю Вас, спасибо за все, скоро вышлю русского Молодца. Пишите о себе и здоровье Чуба5.
МЦ.
P. S. Забыла добавить, что ключ от печки все-таки нашла. Теперь буду беречь «пуще ока».
Мой Броун молчит упорно: думаю, что потерял иллюстрации Гончаровой.


Ломоносова (урожденная Розен) Раиса Николаевна (1888–1973) – литератор, меценатка. Жена известного русского инженера-железнодорожника, профессора Юрия Владимировича Ломоносова (1876–1952).
Цветаеву с Раисой Николаевной Ломоносовой заочно познакомил Борис Пастернак. В письме от 5 апреля 1928 г. он писал Ломоносовой: «Все искал способов не затруднять Вас моей просьбой, с которой сейчас и начну, так как других путей не нашел. Ради Бога, исполните ее, если это вообще возможно, во всей точности. Сообщите мне, пожалуйста, кому бы из Ваших здешних родных или друзей я мог бы передать сто рублей, и только в таком случае переведите такую же сумму Марине Ивановне Цветаевой по адр<есу>: М. Tsveetaieva-Efron, 2 Avenue Jeanne d’Arc, Meudon (S.-et-O.) France. Она самый большой и передовой из живых наших поэтов, состоянье ее в эмиграции – фатальная и пока непоправимая случайность, она очень нуждается и из гордости это скрывает и я ничего не писал еще ей о Вас, как и Вам пишу о ней впервые». (Минувшее, 1989, № 8. С. 209.)
Ломоносова, очевидно, сразу откликнулась на просьбу Пастернака, ибо уже 20 апреля Цветаева благодарит ее за присланные деньги. Заочное знакомство длилось в общей сложности более трех с половиной лет и отразилось в двадцати двух письмах Цветаевой, сохранившихся в архиве Р. Н. Ломоносовой.
Впервые – Минувшее, 1989, № 8 (публикация Ричарда Дэвиса с подробными комментариями). Письма печатаются по текстам первой публикации с частичным использованием комментариев (с любезного разрешения Р. Дэвиса).
1
1 Во время поездки Цветаевой в Лондон в марте 1926 г. Р. Н. Ломоносова находилась в Берлине. О поездке Цветаевой см. письма к П. П. Сувчинскому (т. 6).
2 Старинный дворянский род, к которому принадлежал муж Р. Н. Ломоносовой, не имел родственных связей с М. В. Ломоносовым (1711–1765).

2
1 О путанице с отчеством Р. Н. Ломоносовой см. следующее письмо.
2 О вечере Цветаевой 17 июня 1928 г. и приготовлениях к нему см. письмо 28 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и комментарий 1 к нему, а также письма 3 и 5 к В. Н. Буниной.
3 Б. Л. Пастернак.

3
1 Часть зимы 1929 г. Р. Н. Ломоносова провела в Италии, и по пути в США она собиралась остановиться в Париже.
2 Когда Цветаева вышла замуж за С. Я. Эфрона (27 января 1912 г.), ей шел двадцатый год, а ему девятнадцатый.
3 Н. П. Кондаков. См. письмо 19 к О. Е. Колбасиной-Черновой и комментарий к нему (т. 6).
4 См. комментарий 8 к письму к П. П. Сувчинскому и Л. П. Карсавину.
5 См. комментарий 2 к письму 33 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
6 18 сентября 1929 г. А. С. Эфрон исполнилось 17 лет.
7 Последняя часть книги Цветаевой «Психея: Романтика» (Берлин, 1923), «Психея: Стихи моей дочери» – состоит из 20 стихотворений, помеченных «Москва. Весна 1920 г., 7 лет».
8 Вальхалла – см. комментарий 5 к письму 3 к Рильке.
9 См. очерк «Наталья Гончарова» (т. 4) и письмо к ней.
10 Муссолини Бенито (1883–1945) – фашистский диктатор Италии. Ср. его широко известное высказывание о себе: «…Я еще ни разу не встречал человека, который бы был умнее меня!» Зигфрид (Сигурд) – герой немецких сказаний, эпоса. Его подвиги воспеты в песнях «Старшей Эдды», «Младшей Эдды», «Песне о Нибелунгах» и др. …маленький римский король – герцог Рейхштадтский, сын Наполеона. Ему Цветаева посвятила несколько стихотворений (см. т. 1).
11 Из стихотворения «Сын» («Так, левою рукой упершись в талью…», 1920). См. т. 1.
12 Имеется в виду «Поэма о Царской Семье» (см. т. 3). См. далее письмо 5, а также письма 52 и 53 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и комментарии к ним.
13 Часто цитируемое Цветаевой трехстишие из стихотворения Теодора Шторма (см. т. 6 письмо 4 к Б. Л. Пастернаку, письма 28 и 35 к А. А. Тесковой, письмо к Л. О. и Р. И. Пастернакам).
14 Ломоносов Юрий Юрьевич (1908–1954) – увлекался мотоциклом и нередко попадал в аварии.
19 «Повесть» Б. Пастернака была опубликована в «Новом мире», 1929, № 7 (а не в петербургском «Современном мире», как пишет Цветаева).
16 Очерк «Наталья Гончарова» был опубликован в «Воле России» (№ 5/6–8/9).
17 См. письма к Л. Е. Чириковой в т. 6.
4
1 Хенкина (урожденная Нелидова) Елизавета Алексеевна (1881–1963) – актриса, теософка. Зимой 1929–1930 гг. ее муж, артист Хенкин Виктор Яковлевич (1881–1944) гастролировал в США, и его семья переселилась на несколько месяцев из Парижа в Нью-Йорк.

5
1 …друг в Харбине – вероятнее всего, Несмелов Арсений (настоящие имя и фамилия Арсений Иванович Митропольский; 1889–1945) – поэт. Находился под влиянием Цветаевой, с которой, по ряду свидетельств, состоял в длительной переписке. Слова Цветаевой А. Несмелое взял эпиграфом к своему стихотворению «За 8000 верст» (Воля России. 1927. № 11/12. С. 32–35).
2 Содом и Гоморра – два города на берегу Мертвого моря, жители которых погрязли в распутстве, за что были испепелены огнем, посланным с небес (ветхозав.).
3 Из стихотворения А. С. Пушкина «К морю» (1824).
4 Сын Е. А. Хенкиной, Кирилл Викторович Хенкин (р. 1916) – литератор.
5 К письму 4 было приложено письмо Е. А. Хенкиной к Р. Н. Ломоносовой (Минувшее, 1989, № 8. С. 218).
6 «Наталья Гончарова» на английский язык переведена не была.
7 Кутепов Александр Павлович (1882–1930) – генерал, с 1928 г. председатель «Русского общевоинского Союза» (РОВС). 26 января 1930 г. был похищен в Париже большевистскими агентами.

8 Людвиг Эмиль (1881–1948) – немецкий писатель. «Wilhelm der Zweiter» (Berlin, E. Rowohlt, 1926) – книга о немецком императоре Вильгельме II (1859–1941).
9 Пастернак (урожденная Лурье) Евгения Владимировна (1899–1965) – первая жена Б. Л. Пастернака, художница.
10 Чуковский Корней Иванович (настоящее имя и фамилия Николай Васильевич Корнейчуков; 1882–1969) – писатель, литературовед, переводчик. 7 июля 1925 г. (.«пять лет тому назад») он писал Р. Н. Ломоносовой:
«Есть в Москве поэт Пастернак. По-моему – лучший из современных поэтов. К нашему общему стыду – он нуждается. Все мы обязаны помочь Пастернаку, ибо русская литература держится и всегда держалась только Пастернаками. Он пишет мне горькие письма. Ему нужна работа. Он отличный переводчик. Не пришлете ли Вы ему какую-нибудь книгу для перевода – стихи или прозу, он зн<ает> немецкий и англ<ийский>». (Минувшее, 1989, № 8. С. 208).
11 Под названием «Epistola: in carcere et vinculis» вышли в немецком переводе Макса Мейерфельда (Berlin, S. Fischer, 1925) посмертно опубликованные произведения английского писателя Оскара Уайльда (1854–1900) «De Profundis» («Глубины») (1905) и «The suppressed portion of «De Profundis» («Запрещенная часть «Глубин», (1913). Уже существовал перевод «De Profundis» в издании «Сочинения Оскара Уайльда» (М.: Гриф, 1905).
12 Kelsey – Келси Мэри (1877–1948) – квакер, американская общественная деятельница, председатель Общества культурного сближения с Советской Россией (Филадельфия).
13 В статье «The present state of Russian letters» Д. П. Святополк-Мирский дал очень высокую оценку творчеству Пастернака и Цветаевой («The London Mercury». 1927. № 93. С. 275–286).
14 Цветаева так и не встретилась с Р. Н. Ломоносовой. В письме к Пастернаку от 18 марта 1930 г. Р. Н. Ломоносова пишет: «Недавно получила длинное письмо от М. И. Цветаевой). Какой она интересный и хороший человек. А встречи боюсь <…>. Вдруг окажутся две М<Арины> И<вановны> <…> И за себя боюсь наибольше, скучная, некрасивая». Пастернак и Святополк-Мирский встречались после возвращения последнего в СССР в 1932 г. Пастернак остановился у Р. Н. и Ю. В. Ломоносовых в Лондоне в 1935 г. по пути из Парижа в Ленинград после Международного конгресса писателей в защиту культуры.

6
1 См., например, высказывание о П. Б. Струве (комментарий 14 к письму к Ю. Ю. Струве в т. 6).
2 Цитата из «Записок Мальте Лауридса Бригге» Рильке, где пишется о смерти Алексиса Феликса Арвера (1806–1850). «Он мирно, спокойно отходил, и сиделке, вероятно, показалось, что он зашел дальше, чем то было на деле. Очень громко она распорядилась насчет того, где то-то и то-то найти. <…> она выговорила «колидор», полагая, что так произносить и следует. И тут Арвер прервал умирание. Ему показалось необходимым сперва ее поправить. Совершенно очнувшись, он ей объяснил, что следует произносить «коридор». И затем он умер. Он был поэт и терпеть не мог приблизительностей». (Пер. с нем. Б. Суриц. Цит. по изд.: Рильке Р. М. «Записки Мальте Лауридса Бригге». М.: Известия, 1988. С. 123–124).
3 Последняя строфа стихотворения М. Цветаевой «Хвала Времени» (1923). См. т. 2.
4 …семеро было – вместе с Николаем II и его супругой Александрой Федоровной были убиты царевич Алексей и четыре Великих княжны (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия).
5 Ср. заключительные слова эссе («Искусство при свете совести»: «Но если есть Страшный суд слова – на нем я чиста», т. 5).
6 Во время Февральской революции Цветаевой шел 25-й год.
7 Имеется в виду Сусанна Давидовна Мейн (Тьо).
8 Переиначенное Цветаевой известное выражение Людовика IV: «Государство – это я».
9 Из стихотворения Б. Пастернака «Про эти стихи» (1917).
10 Название площади и станции метро в Париже.
11 Вечер 26 апреля 1930 г. О нем см. письмо 52 к А. А. Тесковой и комментарий 1 к нему (т. 6).
12 Пасадена – город в Калифорнии, где в 1929–1930 гг. находилась Р. Н. Ломоносова.

7
1 См. комментарий 14 к письму 3.
2 Броун Алек (Alec Brown) (1900–1962) – английский писатель, поэт, переводчик, специалист по Сербии. Был дружен с Д. П. Святополк-Мирским. Перевод «Молодца» издан не был.
3 Иллюстрации и наброски Н. С. Гончаровой к французскому «Молодцу» хранятся в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге (31 рисунок). Подробнее см.: Баснер Е. В. О работе Наталии Гончаровой над поэмой «Молодец». – Поэт и время. С. 183–188.
4 Очерк был опубликован в трех номерах, см. комментарий 16 к письму 3, в том числе в двух сдвоенных.
5 См. комментарий 1 к письму 70 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
6 О поездке в Санта-Маргериту во время пребывания в Нерви см.: А. Цветаева. С. 117–118.
8
1 Крылова (урожденная Драницьша) Елизавета Дмитриевна (1865–1945) – первая жена академика Алексея Николаевича Крылова (1863–1945), коллеги Ю. В. Ломоносова по Российской железнодорожной миссии за границей.
2 А. Белый снимал дачу в Кучино по Нижегородской (Горьковской) железной дороге.
3 О все ухудшавшихся отношениях Пастернака с первой женой, Евгенией Владимировной, см.: Пастернак Б. Переписка с Ольгой Фрейденберг. (Нью-Йорк; Лондон, Harcourt Brace Jovanovich, 1981. С. 134.)
4 Извольская Елена Александровна – автор многочисленных работ на религиозные темы, переводчица. См. также письма 55 и 64 к А. А. Тесковой в т. 6.
5 Речь идет о публикации первой главы из французского «Молодца» «Fiancailles» . См. письмо 45 к Н. П. Гронскому и комментарий 1 к нему.
6 В письме к Пастернаку от 18 ноября 1930 г. Р. Н. Ломоносова сообщала: «…то, что Вы просите, сделала десять дней тому назад от вас. Через недели три опять смогу послать пятьдесят – сто долларов» (Минувшее, 1989, № 8. С. 238).
7 Панаева (урожденная Головачёва) Авдотья Яковлевна (1820–1893) – писательница. Речь идет о ее книге: Воспоминания. 1824–1870. Под ред. К. Чуковского. 2-е изд. Л.: Academia, 1928. См.
с. 158 о «плате за заграничный паспорт в 500 руб., с целью ограничить число уезжающих русских, стремившихся пожить в Европе»; с. 242, 244, 347–349 – о цензуре.
8 См. о том же в заключительной части очерка «Твоя смерть» (т. 5).
9 См. комментарий 5.

9
1 См. комментарий б к предыдущему письму.

10
1 См. письмо 3 к В. Ф. Ходасевичу.
2 См. письмо 70 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
3 Цветаева путает Оксфорд с Кембриджем.
4 Фильм американской студии «Универсал» (1930). Режиссер – Майлстоун Льюис (1895–1980).
5 Семейное прозвище сына Р. Н. Ломоносовой, Юрия.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941