|
Ломоносовой Р. Н.
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne a Arc
20-го апреля 1928 г.
Милая Раиса Николаевна,
Экспресс пришел без меня, я на три дня уезжала загород,
за чужой загород, потому что Медон, в котором я живу,
тоже загород. Только потому не отозвалась тотчас же.
Сердечное спасибо за Бориса Леонидовича и за себя.
Способ пересылки, как видите, очень хорош, но мне очень
совестно утруждать Вас.
Два года назад, даже меньше, я была в Лондоне, у меня
там был вечер стихов, могли бы встретиться. Но может
быть – Вас там не было?1 (Стихи с предварительным докладом
Кн<язя> Святополка-Мирского, из которого я поняла
только собственное имя, да и то в английской звуковой
транскрипции!)
Еще раз сердечное спасибо.
Марина Цветаева
– Да, Пастернак мой большой друг и в жизни и в работе.
И – что самое лучшее – никогда не знаешь, кто в нем
больше: поэт или человек? Оба больше!
Редчайший случай с людьми творчества, хотя, по-моему,
– законный. Таков был и Гёте – и Пушкин – и, из наших
дней, Блок. А Ломоносова забываю, Вашего однофамильца,
а может быть – предка?2
2
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
29-го мая 1928 г.
Дорогая Раиса Владимировна1,
Простите великодушно: замоталась с вечером, имеющим
быть 17-го июня Нужно ловить людей, устраивать и развозить
билеты, всего этого я не умею, а без вечера мне не уехать2.
Париж раскаленный, 49° на солнце, 34° в тени. Люблю
жару, но речную и морскую. Сущность камня – холод, в
пышущем камне нарушена его природа.
Непосредственно после Вашего письма написала Борису3
– все письмо было о Вас, как жалко, что получил его
он, а не Вы!
А перед Вами я осталась невежей. Знаю. Пишу между двумя
поездами, т. е. билетными поездками. Моя сущность –
<одиночество > сам по себе. Во мне, предлагающей
билеты, нарушена моя природа.
Простите за несвязность речи и безобразный почерк. Все
хотелось написать Вам по-настоящему – хотя бы про поэтов
и соловьев. Не вышло. Вышло – невежа.
Не сердитесь! Сама сержусь.
Сердечный привет и благодарность
М. Цветаева
P. S. Мой поезд конечно ушел.
3
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
12-го сентября 1929 г.
Дорогая Г<оспо>жа Ломоносова (а отчество Ваше
позорно забыла, – в говоре оно слито, а так, в отвлечении,
отпадает – по крайней мере у меня, Имя – помню.) Как
жаль, что Вы не попали в Париж и какой стыд, что только
сейчас, полгода по несвершении, от меня это слышите1.
Дело не в «собирании» написать, а в лютости жизни. Встаю
в 7 ч., ложусь в 2 ч., а то и в 3 ч.– что в промежутке?
– быт: стирка, готовка, прогулка с мальчиком (обожаю
мальчика, обожаю гулять, но писать гуляя не могу), посуда,
посуда, посуда, штопка, штопка, штопка, – а еще кройка
нового, а я так бездарна! Часто за весь день – ни получасу
на себя (писанье), ибо не забудьте людей: гостей – или
в тебе нуждающихся.
Нас четверо в семье: муж, за которого я вышла замуж,
когда ему было 18 лет, а мне не было 17-ти2, – Сергей
Яковлевич Эфрон, бывший доброволец (с Октябрьской Москвы
до Галлиполи – всё, сплошь в строю, кроме лазаретов
(три раненья) – потом пражский студент, ученик Кондакова
(о котором Вы наверное слышали – иконопись, археология,
архаика, – 80-летнее светило)3 –ныне один из самых деятельных
– не хочу сказать вождей, не потому что не вождь, а
потому что вождь – не то, просто – отбросив «один из»
– сердце Евразийства4. Газета «Евразия», единственная
в эмиграции (да и в России) – его замысел, его детище,
его г<е> орб, его радость5. Чем-то, многим чем,
а главное: совестью, ответственностью, глубокой серьезностью
сущности, похож на Бориса, но – мужественнее. Борис,
как бы сказать, женское явление той же сути. Это о муже.
Затем дочь – Аля (Ариадна), дитя моего детства, скоро
16 лет6, чудная девочка, не Wunder-Kind, a wunder-bares
Kind , проделавшая со мной всю Советскую (1917 г. –
1922 г.) эпопею. У меня есть ее 5-летние (собственноручные)
записи, рисунки и стихи того времени (6-летние стихи
в моей книжке «Психея», – «Стихи дочери», которые многие
считают за мои, хотя совсем не похожи)7. Сейчас выше
меня, красивая, тип скорее германский – из Kinder-Walhalla8
. – Два дара: слово и карандаш (пока не кисть), училась
этой зимой (в первый раз в жизни) у Натальи Гончаровой9,
т. е. та ей давала быть.– И похожа на меня и не-похожа.
Похожа страстью к слову, жизнью в нем (о, не влияние!
рождение), непохожа – гармоничностью, даже идилличностью
всего существа (о, не от возраста! помню свои шестнадцать).
Наконец – Мур (Георгий) – «маленький великан», «Муссолини»
«философ», «Зигфрид», «le petit phenomene», «Napoleon
a Ste Helene», «mon doux Jesus de petit Roi de Rome»
10 – все это отзывы встречных и поперечных – русских
и французов – а по мне просто Мур, которому таким и
быть должно. 4 1/2 года, рост 8-летнего, вес 33 кило
(я – 52), вещи покупаю на 12-летнего (NB! француза)
– серьезность в беседе, необычайная живость в движениях,
любовь 1) к зверям (все добрые, если накормить) 2) к
машинам (увы, увы! ненавижу) 3) к домашним. Родился
1-го февраля 1925 г., в полдень, в воскресенье. Sonntagskind
. Я еще в Москве, в 1920 г. о нем писала:
Все женщины тебе целуют руки
И забывают сыновей.
Весь – как струна! Славянской скуки
Ни тени – в красоте твоей!11
Буйно и крупно-кудряв, белокур, синеглаз. Этого-то
Мура я и прогуливаю – с февраля 1925 г. по нынешний
день. Он не должен страдать от того, что я пишу стихи,
– пусть лучше стихи страдают! (как оно и есть).
О себе не успела. Вкратце. Написала большую поэму Перекоп,
которую никто не хочет по тем же причинам, по которым
Вас красные считают белой, а белые – красной. Так и
лежит. А я пишу другую, имя которой пока не сообщаю12.
Эпиграф к Перекопу: Dunkle Zypressen! – Die Welt ist
gar zu lustig. – Es wird doch alles vergessen 13.
<Приписки на полях:>
Сообщите отчество, которое я раз 10 сряду протвержу
вместе с именем, тогда сольется.
Как Ваш сын?14 О Борисе ничего не знаю давно. Читала
его «Повесть» в Совр<еменном> Мире15. – Чудно.
–
Написала зимой большую работу о Н. Гончаровой (живописание).
Идет в «Воле России»16.
У меня есть большой друг в Нью-Йорке: Людмила Евгеньевна
Чирикова17, дочь писателя – не в этом дело – и художница
– не в этом дело, – только как приметы. Красивая, умная,
обаятельная, добрая, мужественная и – по-моему – зря
замужем. Начало девическое и мужественное. Узнайте у
кого-нибудь ее адрес и при случае познакомьтесь. Вы
ее полюбите. Ей тоже очень трудно жить, хотя внешне
хорошо устроена. Любовь к ребенку и к ремеслу: двойное
благословение Адама и Евы. – Целую Вас. Не сердитесь?
Не сердитесь. Вы меня
тоже любили.
МЦ.
4
Meudon (S. et О.)
2. Avenue Jeanne d'Arc
27-го сентября 1929 г.
Дорогая Г<оспо>жа Ломоносова! Это письмо Вы получите
раньше первого, отправленного недели две назад.
Направляю к Вам Елизавету Алексеевну Хенкину1, моего
большого друга, которая ныне покидает Медон на Нью-Йорк.
Она Вам обо мне расскажет, – знает моего мужа, детей,
жизнь, меня. – Живая связь. Уверена, что эта встреча
к общей радости.
Обнимаю Вас
Марина Цветаева
5
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
1-го февраля 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Вы живете в стране, которой
я всегда боялась: два страха: по горизонтали – отстояния
от всех других, водной горизонтали, и по вертикали –
ее этажей. Письмо будет идти вечно через океан и – вторая
вечность – на сто-сороковой – или сороковой – этаж.
Письмо не дойдет, или – дойдет уже состарившимся. Не
моим.
Отсюда – всё, то есть: мое безобразное молчание на Ваше
чудное, громкое как голос, письмо, и подарок. Есть у
меня друг в Харбине1. Думаю о нем всегда, не пишу никогда.
Чувство, что из такой, верней на такой дали всё само-собой
слышно, видно, ведомо – как на том свете – что писать
потому невозможно, что – не нужно. На такие дали – только
стихи. Или сны.
Вы не так видите, ибо там живете и там для Вас «здесь»,
но если бы Вы хоть час провели со мной, на воле, наедине,
то Вы бы меня сразу поняли, ибо из таких чувствований,
страхов, поступков – вся я. К тому же – я в Америке
никогда не буду, знаю это, – не говоря уж о визах («визы»
– вздор!) – чем устойчивее, благоустроеннее, благонадежнее
пароходы – тем они мне страшней. Моя уверенность, т.
е. уверенность моего страха (ВОДЫ), вызвала бы крушение
– или как это на море называется. Из-за одного неверующего
(обратно Содому!) весь корабль погибнет2.
Континентальнее человека не знаю. Реку люблю: тот же
континент. На море – самом простом, почти семейном («plage
de famille» , как в путеводителях) – томлюсь, не знаю,
что делать. Уже два раза во Франции ездила по летам
на море, и каждый раз, к вечеру первого же дня: не то!
нет – то, то самое, т. е. первое детское море Генуи
после: «Прощай, свободная стихия!» Пушкина3: разочарование.
После первого раза – привычное. Сколько раз пыталась
полюбить! Как любовь.
Все мои обожают: Мур за песок, Аля за свободу (от хозяйства
и, может быть, – немножко от меня), Сережа (муж, так
же странно звучит как звучало бы о Борисе, чужое слово,
но называю, чтобы не вышло путаницы) за всю свою раннюю
юность: Крым, Кавказ и – другой Крым, 1919 г. – 20 г.
Я одна, как белый волк, – хотя бурый от загара – не
знаю что делать на этом, с этим, в этом (песке, песком,
песке). Лежать не могу, купаться – замерзаю. Люблю плоскую
воду и гористую землю, не обратно.
На ездящих в Америку – на столько-то, т. е. определенный,
или назначенный срок – и из нее возвращающихся смотрю
как на чудесные чудовища, существа с Марса или далее.
Недавно (для Америки недавно – с полгода назад) туда
уехала моя большая приятельница, Елизавета Алексеевна
Хенкина, жена певца, – м. б. слышали? С хорошим большим
мальчиком4. (Приснилось или нет, что Вы мне о ней писали?
Будто она писала – Вам!)5 Есть у меня в Америке еще
одна приятельница, дочка писателя Чирикова, Людмила
(в замужестве Шнитникова), художница, красивая, даровитая,
очаровательная. В Нью-Йорке. (Для меня, как для всех
необразованных людей, Америка – если не ковбои – так
Нью-Йорк.)
Как грустно Вы пишете о сыне: «Совсем большой. Скоро
женится – уйдет». Моему нынче – как раз 5 лет. Думаю
об этом с его, а м. б. с до – его рожденья. Его жену
конечно буду ненавидеть. Потому что она не я. (Не обратно.)
Мне уже сейчас грустно, что ему пять лет, а не четыре.
Мур, удивленно: «Мама! Да ведь я такой же! Я же не изменился!»
– «В том-то и... Всё будешь такой же, и вдруг – 20 лет.
Прощай, Мур!» – «Мама! Я никогда не женюсь, потому что
жена – глупость. Вы же знаете, что я женюсь на тракторе».
(NB! Утешил!)
На Ваш подарок он получил – на Рождество: башмаки, штаны,
бархатную куртку, Ноев ковчег (на колесах, со зверями),
все постельное белье, и – ныне – чудный «дом на колесах»
– «roulotte», где живут – раньше – цыгане, теперь –
семьи рабочих. Приставная лесенка, ставни с сердцами,
кухня с плитой, – все по образцу настоящего. Мур напихал
туда пока своих зверей.
Аля на Рождество (тот же источник) получила шубу, башмаки
и запись на Cours du Louvre: Histoire de 1'Art i Histoire
de la Peinture . Учится она у Гончаровой, – ее в Америке
хорошо знают, много заказов. Москвичка как я. Я о ней
в прошлом году написала целую книгу, много месяцев шедшую
в эсеровском журнале «Воля России». Хотела статью, получилась
книга: Наталья Гончарова – жизнь и творчество. – М.
б. будет переведена на англ<ийский> яз<ык>6.
(Оцените идиотизм, мне кажется – потому что Вы в Америке
– что по-русски не дойдет. Мое отличие от остальных
идиотов, что я свой – сознаю.)
Сейчас пишу большую поэму о Царской Семье (конец). Написаны:
Последнее Царское – Речная дорога до Тобольска – Тобольск
воевод (Ермака, татар, Тобольск до Тобольска, когда
еще звался Искер или: Сибирь, отсюда – страна Сибирь).
Предстоит: Семья в Тобольске, дорога в Екатеринбург,
Екатеринбург – дорога на Рудник Четырех братьев (там
жгли). Громадная работа: гора. Радуюсь.
Не нужна никому. Здесь не дойдет из-за «левизны» («формы»,
– кавычки из-за гнусности слов), там – туда просто не
дойдет, физически, как все, и больше – меньше – чем
все мои книги. «Для потомства?» Нет. Для очистки совести.
И еще от сознания силы: любви и, если хотите, – дара.
Из любящих только я смогу. Потому и должна.
Муж болен: туберкулез легких, когда-то в ранней юности
болел и вылечился. Сейчас в Савойе. Друзья сложились
и устроили на два месяца в санаторию. Дальше – не знаю.
Начал прибавлять. (1 м<етр> 87 сант<иметров>
росту и 65 кило весу: вес костей! И тяжелая болезнь
печени, тоже с юности, мешающая питанию, т. е. восстановлению
легких. Заколдованный круг.)
Я уже месяц одна с детьми. Уборка, готовка, стирка,
штопка, прогулка с Муром, и – «как? уже два часа?» (ночи).
Как и сейчас. Пишу по утрам, пока кипят супы и картошки.
А по ночам – письма. Но я все-таки очень виновата перед
Вами. Борис пишет часто, рвется на Запад (по мне – на
волю!). А у нас украли Кутепова7. По мне – убили.
Сейчас лягу и буду читать Ludwig'a «Wilheim der Zweite»
8. Дорогая! А вот вещь, похожая на чудо – и на головоломку:
любовь к тебе второго, сообщенная третьему, третьим
– четвертому и четвертым тебе (Вам).
Учтите, что четвертый первого (и обратно), третий первого
(и обратно), второй первого (и обратно) – но это еще
не всё! третий второго (и обр<атно> никогда не
видел.
Теперь подставлю имена: первый – Вы, второй – Борис,
третий – Кн<язь> Святополк-Мирский, четвертый
– я.
Слушайте:
… «А вот случай. У нас приятельница, Р. Н. Ломоносова,
живущая когда в Англии, когда в Америке. В 26-том году
в Германию ездила моя жена9, и для нее эта дружба, завязавшаяся
раньше путем переписки, нашла воплощение в живой и все
оправдавшей встрече. Я же ее никогда, как и Вас, в глаза
не видал. Пять лет тому назад ей обо мне написал К.
И. Чуковский10, речь шла о переводе Уайльдовских Epistola
in carcere et vinculis11, с авторизацией, которую ей
легко было достать для меня. Все делалось без моего
ведома, К<орней> И<ванович> знал, что я
бедствую и т<аким> обр<азом> устраивал мой
заработок. Но фр<анцузский> и англ<ийский>
яз<ыки> я знаю неполно и нетвердо, до войны говорил
на первом и понимал второй, и все это забылось. Сюрпризом,
к<отор>ый мне готовил К<орней> И<ванович>,
я не мог воспользоваться. Но вряд ли он знает, какой
бесценный, какой неоценимый подарок он мне сделал. Я
приобрел друга тем более чудесного, то есть невероятного,
что Р<аиса> Н<иколаев-на> человек не «от
литературы»», и только в самое последнее время я мог
убедиться, что мои поделки что-то говорят ей (она мне
писала про «Повесть»). По всему я бы должен был быть
далек ей. Она живет миром недоступным мне (я бы должен
был родиться вновь, и совсем совсем другим, чтобы в
нем только найтись, если не очутиться); она иначе представляет
себе мой обиход и мою обстановку. Ее занимает движенье
европ<ейских> вещей, т. е. по ее счастливой непосредственности
прямо говорит ей о движущихся под этим глубинах. Я не
менее ее люблю Запад, но мне надо было бы уйти от явности,
от злобы дня в историю, от заведомости в неизвестность,
чтобы свидеться с глубиной, с которой она (т. е. Вы.
М. Ц.) сталкивается походя, уже на поверхности. Она
– жена большого инженера и профессора, Ю. В. Ломоносова.
Они никогда подолгу не заживаются на одном месте – журналы,
путешествия, переезды, общественность – все это она,
видно, осиливает, смеясь. – И вот, меня волнует один
ее почерк, и это можно сказать Вам, а не ей, потому
что это совсем не то, что может получиться в прямом
к ней отнесеньи.
Иногда сюда приезжают просто путешествующие англичане
и американцы, ездят, как съездили бы в Индию, или Грецию,
или в Тунис. Было два случая, когда это были знакомые
Р<аисы> Н<иколаевны> с рекомендацией от
нее. Так, осенью, мы были в гостинице у некой Ms. М.
Kelsey (?М. Ц.), седой, порывистой, горячо во все вникающей,
– милой – дамы12. В исходе долгой беседы она спросила,
не имеется ли чего в переводе из того, что она записала
под мою диктовку (я назвал ей с десяток имен прозаических
и трех или четырех поэтов) и нет ли статей по-англ<ийски>
или по-фр<анцузски>. И тут жена назвала Вашу статью
в Mercury». (NB! Тут следует чистопастернаковское, в
самом прямом смысле отступление, как перед врагом –
перед хвалой ему Мирского13. Так же, впрочем, Борис
отступает перед всяким (завершенным) делом своих рук.)
«Оно (т. е. отступление, М. Ц.) послужило поводом к
рассказу о Ломоносовой, а не может быть той дряни, которая
этим обстоятельством не была бы обелена. Я уже познакомил
М<арину> И<вановну> с нею. Теперь знакомы
и Вы».
Это отрывок из письма Бориса Святополку-Мирскому (профессору)
русской лит<ературы> в Лондоне, единственному
в эмигр<ации> критику, ненавидимому эмиграцией,
англичане любят и чтят), переславшему письмо на прочтение
мне. Источник этого письма, заряд его – Вы, нужно, чтобы
творение вернулось к творцу, или еще лучше – река вспять,
как Темза в часы отлива. У меня здесь явно сознание
завершенного круга, все сошлось – как в песне, как в
сказке.
Увидят ли когда-нибудь иначе как синим или лиловым или
черным чернилом на бумаге – четвертый первого, второй
третьего, третий первого, первый второго?14
МЦ.
Об этом дохождении письма Борис не должен знать. Это
его смутило бы. Не я переслала, само вернулось.
<Приписки на полях:>
Спасибо за карточку свою и сына. Какой большой сын!
Какая большая даль! Какая маленькая Вы! Как девочка
в стране гигантов.
Придет весна – солнце – опять буду снимать, тогда пришлю
всех нас. А тот затылок (кудрявый) – моего сына, а не
дочери, она совсем гладкая, как мы все, – и Мур вьется
за всех.
– «Мама, как по-франц<узски> генерал?» –«General».
– «Потому что у него – жена?»
Обнимаю и бесконечно – благодарю, и тронута, и смущена.
МЦ.
6
Meudon (S. et О.) France
2, Av<enue> Jeanne d?Arc
3-го апреля 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Как благодарить??
Поставьте себя на мое место и оцените его – или мою
– без<в>ысходность. Всю безысходность моей благодарности.
Мне часто говорят, еще чаще – говорили, что у меня вместо
сердца – еще раз ум, – что отнюдь не мешало – критикам
например – обвинять мои стихи в бессмысленности1.
Ответ мой был один: когда у меня болит, и я знаю что
болит и отчего болит – болит не меньше, м. б. больше,
потому что нет надежды, потому что болезнь, при всей
видимости случайности, хроническая. Так с чувствами.
Хотите слово самого большого поэта – не хочется сказать
современности, не мое мерило – просто самого большого
поэта, который когда-либо был и будет – Рильке (Rainer
Maria Rilke).
– Ег war Dichter und hasste das Ungefahre 2–(можно еще
и Ungefahrliche : от Gefahr, т. е. безответственное)
– так и я в своих лабиринтах.
Простите за такое долгое лирическое отступление, но
иначе Вам меня не понять.
Мне бесконечно жалко, что у меня нет на руках своих
вещей – иных уже не достанешь – насколько легче было
бы беседовать через океан. Ведь всякое письмо – черновик,
не доведенный до беловика, отсылая – страдаю. А времени
проработать письмо – нет. Всякое письмо сопровождается
угрызением моей словесной совести (совести пишущего,
а м. б. и самого слова во мне). Эта своеобразная и трагическая
этика была дана мне – если не взамен, то в ущерб другой.
Трагическая потому что ей ни в сем мире ни в том – что
награды! ответа – нет. Так например я могла бы быть
первым поэтом своего времени, знаю это, ибо у меня есть
всё, все данные, но – своего времени я не люблю, не
признаю его своим.
...Ибо мимо родилась
Времени. Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную3.
Еще – меньше, но метче: могла бы просто быть богатым
и признанным поэтом – либо там, либо здесь, даже не
кривя душой, просто зарядившись другим: чужим. Попутным,
не-насущным своим. (Чужого нет!) И – настолько не могу,
настолько отродясь пе daigne , что никогда, ни одной
минуты серьезно не задумалась: а что если бы?, – так
заведомо решен во мне этот вопрос, так никогда не был,
не мог быть – вопросом.
И вот – пишу Перекоп (к<оторо>го никто не берет
и не возьмет п. ч. для монархистов непонятен словесно,
а для эсеров неприемлем внутренно) – и Конец Семьи (Семи
– т. е. Царской Семьи, семеро было)4, а завтра еще подыму
на себя какую-нибудь гору.
Но одно: если существует Страшный Суд Слова – я на нем
буду оправдана5.
«Богатым и признанным» – нет, лучше бедным и призванным.
Достойнее. Спокойнее. Вещи за себя мстят: я никогда
не любила внешнего, это у меня от матери и от отца.
Презрение к вещам. – Странная игра случая. Мать умирала
в 1905 г., мы с сестрой были маленькие дети, но из молодых
да ранних, особенно я, старшая, – и вот страх: а вдруг,
когда вырастут, «пойдут в партию» и всё отдадут на разрушение
страны. Деньги кладутся с условием: неприкосновенны
до 40-летия наследниц.
Начинается другая революция (наша) мне 22 года6, – порядочно
до сорока? Коммунисты (знакомые) мне предлагали: дайте
расписки, мы вам деньги достанем, и «до сорока лет».
Особые условия. Невозможно. Так пропали у меня 100 тысяч,
к<отор>ых я никогда не только в глаза не видала
но и не ощутила своими (сорок лет!), не считая еще 100
тысяч или больше – наследство бабушки, к<отор>ая
умерла в революцию7, не считая двух домов – одного в
Москве, другого бабушкиного, в хлыстовском гнезде Тарусе
Калужской губ<ернии> – не имение, старый дом в
екатерининском саду: чистая лирика, не считая потом
всего золота, всех камней всех драгоценностей и мехов,
к<отор>ые я сдавала для продажи на руки знакомым
– казалось, друзьям – и которые – и те и другие – пропадали
безвозвратно. Le hasard c'est moi 8 .
И кормила меня, выручала меня, в конце концов, только
моя работа, единственное что я в жизни, кроме детей
и нескольких человеческих душ – любила.
Так было, так будет.
От Бориса давно ничего. Он пишет припадками. Как бы
я его хотела за границу! Продышаться. Тоже «игра судьбы»
ему расплачиваться за Россию, когда он весь под знаком
готической стрелы. Тоже неравный брак. Ему платить по
счетам современности, когда:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?9
Если у меня совесть слова, то у него совесть – сроков.
А чек поехал обратно на три недели. Так мне сказали,
п. ч. нет compte courant (courant – куда? Как реки в
море?) Была в страшном банке на страшном ездовом узле
Concorde10. (Хорошо «Согласие», – все врозь!)
Англичанин, прямо глядя в глаза: – «Qui etes-Vous, Madame»
. Я, подумав: «Une refugiee russe, Monsieur» . Вот и
поехал чек, опять через море.
Скоро Пасха, приедет на три дня муж из санатории, скоро
мой вечер11, м. б. потом удастся уехать в горы. Рядом
с chateau , где санатория, крохотный домик, к<отор>ый
С<ергей> Я<ковлевич> облюбовывает для нас.
С двумя козами.
Целую Вас. Простите за бессловность моей благодарности
МЦ.
<Приписка на полях:>
Недавно видела Вашу Пасадену12 в кинематографе. – Красавица.
– Пишите про природу и про погоду.
7
Meudon (S. et O.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
12-го октября 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна,
Счастлива была получить от Вас словечко, но какой ужас
с мотоциклом, самым ненавистным мне из современных способов
передвижения. Каждый раз когда вижу и слышу содрогаюсь
от омерзения, личная ненависть – точно по мне едет.
Но, подумав о том что могло бы случиться, приходится
говорить: – счастливо, что только нога!1
Страшная вещь – взрослый сын, нужно что-то заранее в
себе осилить, замкнуть, в какой-то час – ставку на другое.
Иначе жизни нет.
Только что все вернулись из Савойи, где жили – С<ергей>
Я<ковлевич> в санатории, мы остальные в деревне,
над деревней, в избе – целое лето, хотя дождливое, но
чудное, без людей, с ручьем.
Стипендия мужа кончилась, вернулись. Д<октор>
сказал: «Pour le moment je le trouve mieux, mais l'avenir
c'est toujours 1'Inconnu!» – Знаю. –
Тяжелый год. Газета Евразия, к<отор>ую он редактировал,
кончилась, на завод он, по болезни, не может, да и не
взяли бы, по образованию – филолог. Вся надежда на устройство
моего Молодца, к<отор>ый переведен – неким поэтом
Броуном2. (Alec Brown, из молодых, у него есть книги)
на английский яз<ык> и мною на французский. Работала
полгода, новая вещь, изнутри франц<узского> языка.
Оба перевода должны пойти с иллюстрациями Натальи Гончаровой,
о которой Вы наверное слышали. Иллюстраций много, –
и отдельные, и заставки3. Большая книга большого формата.
Но кто за это дело возьмется – неизвестно. Гончарова
умеет только рисовать, как я – только писать.
Перевод стихами, изнутри французского народного и старинного
яз<ыка>, каким нынче никто не пишет, – да и тогда
не писали, ибо многое – чисто-мое. Если встретимся –
почитаю отрывочки. Как жаль, что всего на один день!
(да еще неизвестно) – а то вместе пошли бы к Гончаровой,
в ее чудесную мастерскую, посмотрели бы ее работы. Она
замечательный человек и художник. Я в прошлом году живописала
ее жизнь, целая книга получилась, – шло в Воле России,
в 6-ти нумерах4. Истоки и итоги творчества.
О Борисе. Жив и здоров, летом получил отказ заграницу
– писал мне прямо из секретариата, на бланке. Сильный
удар: страстно хотел. Восемь безвыездных лет.
Не отпускать Пастернака – идиотизм и неблагодарность.
Без объяснений. Просто: отказано.
С лета писем не было – месяца три. Недавно писала ему.
Да! написала этим летом ряд стихов к Маяковскому (смерть),
которые прочту Вам при встрече, а если минуете Париж
(чего очень не хочу) – пришлю. Там есть встреча (тамошняя)
с Есениным. Разговор5.
Спешу. Плохо пишу, простите, в доме приездный развал
– только что ввалились, день ушел на поиски ключей,
у меня дар – замыкать безвозвратно, как символисты некогда
писали: la clef dans un puits!
Мур (сын) совсем великан, тесно ему в Медоне, на все
натыкается и от неизрасходованной силы – как я – свирепеет.
В Савойе блаженствовал. Про Монблан сказал: – «Хорошая
гора. Только – маленькая».
А в С<анта->Маргерите я была девочкой, один из
самых счастливых пней моей жизни6, при встрече расскажу.
Пусть она будет! Обнимаю Вас
М. Цветаева.
P. S. Имейте в виду – к нам в Медон pneu (городск<ая>
воздушн<ая> почта) не ходят, – мы уже banlieue
. Лучше всего известите телеграммой.
8
Meudon (S. e tO.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
15-го ноября 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Ваша помощь – чудо: мы совсем
погибали. Налоги: octroi и квартирный, газ, электричество,
долг в лавку, плата за Сережино (школа кинематографич<еской>
техники) и Алино (Arts et Publicite) учение, – все это
вырастало в гору и под этой горой была – я.
Теперь – свобода, ощущение небывалой легкости, все как
по взмаху дирижерской палочки – или моцартовской (Zauberflote)
. Самые вопиющие долговые глотки – заткнуты.
Чем – когда – Вам воздам??
– Так странно все сошлось: перед письмом Г<оспо>жи
Крыловой1, просившей заехать – письмо от Бориса, первое
после нескольких месяцев молчания. О моем французском
Молодце (Gars), выписки из к<оторо>го я в конце
лета посылала ему в письме. Вещью восхищен и – Боже,
какая тоска по отъезду в каждой строке, из каждой строки.
...«Как еще сказать тебе о действии твоих столбцов и
всей этой новости? Прими во внимание, что тут у нас
свирепейшая проза, и я стараюсь, и мне не до преувеличений.
Так вот, утрачивая чувство концов и начал в этом бесплотно-капканном
времени...» и дальше: «Пишу и чувствую, что издалека
ты, в особенности же мужчины (инициалы мужа и Св<ятополка>-Мирск<ого>
должны меня за этот замогильный тон презирать. Что же
делать? Сейчас из-под Москвы от Б<ориса> Н<иколаевича>
Б<утаева> (Андр<ея> Белого2) получено письмо
как из Сахары в Сахару».
И еще:
– О себе не пишу не случайно. (NB! все письмо, кроме
приведенных строк, о моем Молодце.) Это – не тема, пока
лучше не надо.
Борис, Борис. За что ему, западнику всем строем (–
лиры!) так расплачиваться за Россию: приемную страну.
Моя сестра из Москвы пишет: «П<астернак>ов видаю
редко. Женя грустная и трудная»3.
О себе. Летом к нам в Савойю приезжала переводчица
Извольская, чудный человек, редкостный4. Я ее мало знала.
Близко сошлись.
Это первый, нет – единственный человек, который помог
мне в осуществлении, верней – в овеществлении Молодца:
подарила мне православную службу на франц<узском>
яз<ыке>, – ОТЫСКАЛА! – и, теперь, переписывает
на машинке всю вещь – длинную – 105 страниц. Если что
выйдет – только благодаря ей. Забыла я Вам сказать,
что она работает – без преувеличения – 16 часов в сутки,
иногда и 18. И вот, отрывая от сна – помогает мне двигать
мою вещь.
С моим английским «Молодцем» произошла странная вещь,
а именно: вещь переведена, а переводчик (Алек Броун,
живет в Сербии) – скрылся, просто – канул – кстати с
четырьмя иллюстрациями Н. Гончаровой, которые, в бытность
свою в Париже, месяцев восемь <а то и девять?>
назад, захватил с собой на показ лондонским издателям
С тех пор – ничего ни Гончаровой ни мне. (Брал на неделю,
хотел взять все, слава Богу, Гончарова в последнюю минуту
дала только четыре.)
Недавно писала Мирскому с просьбой воздействовать на
странного переводчика. Писала и непосредственно последнему.
Пока ответа нет Мирский, присутствовавший при встрече,
говорил, что перевод – чудесный.
Огромное спасибо за адрес издателя, как только Броун
оживет – сообщу ему.
– Посылаю Вам первую главу своего франц<узского>
Молодца, чтобы Вы приблизительно могли судить об общем
тоне вещи. Кстати, журнал до сих пор – т. е. почти год
прошел – не заплатил мне за нее ни копейки. А всего-то
– 200 фр<анков>!5
Дорогая Раиса Николаевна, один вопрос, может быть нескромный:
не по поручению ли Б<ориса> Л<еонидовича>
то, что Вы мне послали с Г<оспо>жой Крыловой?
Мне это необходимо знать, чтобы каким-нибудь образом
выяснить одно темное место в его письме – и как-то отозваться6.
Кстати, жалуется, бедный, что за последнее время, с
тоски, все пишет за границу, отлично сознавая подозрительность
такого поведения. – Чем не времена Николая I, когда
не иначе выпускали за границу за 500 р<ублей>
серебром (паспорт) – чтобы меньше ездили, и все письма
читали? Читали ли Вы, кстати, очень любопытную книгу
– Мемуары Панаевой (гражданской жены Некрасова) в советском
издании Academia. Там о цензуре – как будто вырезка
из нас7.
С большим горем слушала от Г<оспо>жи Крыловой
подробности о несчастном случае с Вашим сыном. Но, не
скрою, в связи с предстоящей (не дай Бог!) войной, о
которой говорят все, шевельнулась мысль: «а ведь, в
случае чего – не возьмут!» Изнутри собственной материнской
сущности.
Г<оспо>жа Крылова говорила мне о трудности Вашего
выбора: либо с мужем в Америку, либо с сыном в Лондоне.
Как это ужасно. В таких случаях помогает только одно:
СЛУХ. (Wer ist deio nachster? – Der Dich am notwendigsten
braucht – толкование ближнего на протестантском уроке
Закона Божьего в моем детстве8. Видите – не забыла,
хотя с этого уже больше двадцати лет прошло.) Я в жизни
всегда выбирала так.
Еще раз спасибо за все. Напишите как понравились «Fiancailles»9.
Я тогда совсем еще не знала франц<узского> стихосложения,
выяснилось в порядке работы, со второй главки уже правильные
стихи. А это – как хотите – ритмическая проза или неправильные
стихи.
Обнимаю Вас и жду весточки о всем.
МЦ.
Г<оспо>жа Крылова показывала мне чудные виды Кембриджа.
Пошлите такую стопочку Б<орису> Л<еонидовичу>
– он будет счастлив: Англия его детская любовь.
9
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
29-го ноября 1930 г
Дорогая Раиса Николаевна! Пишу Вам в 6 ч. утра, в темноте,
то есть при свете, – сейчас везу Мура в город, в детскую
клинику, на показ врачу – жесточайший бронхит, который
у него, по примеру прошлых лет, затягивается обычно
до весны. Коварный неопределенный здешний климат.
Вернувшись напишу Вам по-настоящему. Пока же: самое
горячее – и смущенное – спасибо за присланное1. Это
меня растравляет, именно от Вас я бы не хотела ничего,
именно потому, что Вы так относитесь.
Сейчас иду будить – и одевать – и кормить – и увозить
Мура. Для него поездка на метро – счастье. Нынче же
постараюсь найти какую-нибудь его похожую карточку из
Савойи. Обнимаю Вас. До письма!
МЦ.
<Приписка на полях:>
Как страшно по утрам воют фабричные трубы!
10
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
4-го дек<абря> 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна!
У нас первые морозные дни, совпавшие с первыми рождественскими
витринами. Нынче я целый день провела в Париже, в погоне
– угадайте за чем? – частью центрального отопления,
а именно ручки для протрясания пепла, без которой надо
ежечасно печь выгребать руками, что я уже и делаю целый
месяц. Ручка эта, оказывается, называется ключом (хотя
ничего не открывает), а ключа этого нигде нету. Вот
я и пропутешествовала из одного «Grand magasin» в другой,
с тем же припевом.
Но дело не в этом – походя увидела предрождественский
Париж, а главное, в перерыве между 12 ч. и 2 ч., когда
все завтракают, побродила по знаменитым «quais» с их
книжными ларями. Продавцы обдували и обметали особенно
ценные книги, или просто дули себе на руки от мороза.
Чего только в этих ларях нет: и какая-то ржавчина, бывшая
оружием, и сомнительные миниатюры, и несомненно-поддельные
подписи великих людей, и несомненно-достоверный хлам,
которому имени (и применения) нету! За 2 ч., которые
я там прогуляла, дожидаясь открытия печных лавок, никто
ничего не купил. Эти продавцы, неизбежно – философы.
Были чудные гравюры: какие-то девушки с овечками, и
Дианы с ланями, и старый Париж – и старый Лондон. Унесла
их всех мысленно с собой, даже не их, а их время – когда
они были последним словом новизны и даже моды. (Тогда
они были хуже.)
А последнее слово парижской моды: гвозди, по которым
надо переходить перекрестки. С 1-го января – за неповиновение
– штраф. Шофёры ругаются, пешеходы ругаются, полицейские
ругаются. Вспоминаю спокойные лондонские обычаи, – в
Лондоне я совсем не боялась машин. Память у меня о Лондоне
– была раз в жизни, 5 лет назад – самая волшебная: король,
туман, студенты с факелами, река идущая вспять, мохнатые
собаки в Hyde Park'e...1
Жизнь идет. Мои учатся, только Мур дома, в обычной
простуде. Сдала стихи к Маяковскому, когда выйдут (в
декабрьском № Воли России) вышлю. О Числах помню. Они
у меня даром выпросили 5 автографов для вклейки в 1
тысячефр<анковые> (!!!) нумера, посмотрим, дадут
ли даром две книги2. Пошла на хитрость, играя на их
славолюбии: дескать для отправки, с оказией, в Сов<етскую>
Россию. А пойдут в Оксфорд!3
Сейчас надо бежать в аптеку за лекарством Муру, через
четверть часа закрывается.
Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману
Ремарка: «На Западном фронте без перемен». Американский.
Гениальный4. Знаю, что в Лондоне уже давно идет.
Обнимаю Вас, спасибо за все, скоро вышлю русского Молодца.
Пишите о себе и здоровье Чуба5.
МЦ.
P. S. Забыла добавить, что ключ от печки все-таки нашла.
Теперь буду беречь «пуще ока».
Мой Броун молчит упорно: думаю, что потерял иллюстрации
Гончаровой.
Ломоносова (урожденная Розен) Раиса Николаевна (1888–1973)
– литератор, меценатка. Жена известного русского инженера-железнодорожника,
профессора Юрия Владимировича Ломоносова (1876–1952).
Цветаеву с Раисой Николаевной Ломоносовой заочно познакомил
Борис Пастернак. В письме от 5 апреля 1928 г. он писал
Ломоносовой: «Все искал способов не затруднять Вас моей
просьбой, с которой сейчас и начну, так как других путей
не нашел. Ради Бога, исполните ее, если это вообще возможно,
во всей точности. Сообщите мне, пожалуйста, кому бы
из Ваших здешних родных или друзей я мог бы передать
сто рублей, и только в таком случае переведите такую
же сумму Марине Ивановне Цветаевой по адр<есу>:
М. Tsveetaieva-Efron, 2 Avenue Jeanne d’Arc, Meudon
(S.-et-O.) France. Она самый большой и передовой из
живых наших поэтов, состоянье ее в эмиграции – фатальная
и пока непоправимая случайность, она очень нуждается
и из гордости это скрывает и я ничего не писал еще ей
о Вас, как и Вам пишу о ней впервые». (Минувшее, 1989,
№ 8. С. 209.)
Ломоносова, очевидно, сразу откликнулась на просьбу
Пастернака, ибо уже 20 апреля Цветаева благодарит ее
за присланные деньги. Заочное знакомство длилось в общей
сложности более трех с половиной лет и отразилось в
двадцати двух письмах Цветаевой, сохранившихся в архиве
Р. Н. Ломоносовой.
Впервые – Минувшее, 1989, № 8 (публикация Ричарда Дэвиса
с подробными комментариями). Письма печатаются по текстам
первой публикации с частичным использованием комментариев
(с любезного разрешения Р. Дэвиса).
1
1 Во время поездки Цветаевой в Лондон в марте 1926 г.
Р. Н. Ломоносова находилась в Берлине. О поездке Цветаевой
см. письма к П. П. Сувчинскому (т. 6).
2 Старинный дворянский род, к которому принадлежал муж
Р. Н. Ломоносовой, не имел родственных связей с М. В.
Ломоносовым (1711–1765).
2
1 О путанице с отчеством Р. Н. Ломоносовой см. следующее
письмо.
2 О вечере Цветаевой 17 июня 1928 г. и приготовлениях
к нему см. письмо 28 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и
комментарий 1 к нему, а также письма 3 и 5 к В. Н. Буниной.
3 Б. Л. Пастернак.
3
1 Часть зимы 1929 г. Р. Н. Ломоносова провела в Италии,
и по пути в США она собиралась остановиться в Париже.
2 Когда Цветаева вышла замуж за С. Я. Эфрона (27 января
1912 г.), ей шел двадцатый год, а ему девятнадцатый.
3 Н. П. Кондаков. См. письмо 19 к О. Е. Колбасиной-Черновой
и комментарий к нему (т. 6).
4 См. комментарий 8 к письму к П. П. Сувчинскому и Л.
П. Карсавину.
5 См. комментарий 2 к письму 33 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
6 18 сентября 1929 г. А. С. Эфрон исполнилось 17 лет.
7 Последняя часть книги Цветаевой «Психея: Романтика»
(Берлин, 1923), «Психея: Стихи моей дочери» – состоит
из 20 стихотворений, помеченных «Москва. Весна 1920
г., 7 лет».
8 Вальхалла – см. комментарий 5 к письму 3 к Рильке.
9 См. очерк «Наталья Гончарова» (т. 4) и письмо к ней.
10 Муссолини Бенито (1883–1945) – фашистский диктатор
Италии. Ср. его широко известное высказывание о себе:
«...Я еще ни разу не встречал человека, который бы был
умнее меня!» Зигфрид (Сигурд) – герой немецких сказаний,
эпоса. Его подвиги воспеты в песнях «Старшей Эдды»,
«Младшей Эдды», «Песне о Нибелунгах» и др. ...маленький
римский король – герцог Рейхштадтский, сын Наполеона.
Ему Цветаева посвятила несколько стихотворений (см.
т. 1).
11 Из стихотворения «Сын» («Так, левою рукой упершись
в талью...», 1920). См. т. 1.
12 Имеется в виду «Поэма о Царской Семье» (см. т. 3).
См. далее письмо 5, а также письма 52 и 53 к С. Н. Андрониковой-Гальперн
и комментарии к ним.
13 Часто цитируемое Цветаевой трехстишие из стихотворения
Теодора Шторма (см. т. 6 письмо 4 к Б. Л. Пастернаку,
письма 28 и 35 к А. А. Тесковой, письмо к Л. О. и Р.
И. Пастернакам).
14 Ломоносов Юрий Юрьевич (1908–1954) – увлекался мотоциклом
и нередко попадал в аварии.
19 «Повесть» Б. Пастернака была опубликована в «Новом
мире», 1929, № 7 (а не в петербургском «Современном
мире», как пишет Цветаева).
16 Очерк «Наталья Гончарова» был опубликован в «Воле
России» (№ 5/6–8/9).
17 См. письма к Л. Е. Чириковой в т. 6.
4
1 Хенкина (урожденная Нелидова) Елизавета Алексеевна
(1881–1963) – актриса, теософка. Зимой 1929–1930 гг.
ее муж, артист Хенкин Виктор Яковлевич (1881–1944) гастролировал
в США, и его семья переселилась на несколько месяцев
из Парижа в Нью-Йорк.
5
1 ...друг в Харбине – вероятнее всего, Несмелов Арсений
(настоящие имя и фамилия Арсений Иванович Митропольский;
1889–1945) – поэт. Находился под влиянием Цветаевой,
с которой, по ряду свидетельств, состоял в длительной
переписке. Слова Цветаевой А. Несмелое взял эпиграфом
к своему стихотворению «За 8000 верст» (Воля России.
1927. № 11/12. С. 32–35).
2 Содом и Гоморра – два города на берегу Мертвого моря,
жители которых погрязли в распутстве, за что были испепелены
огнем, посланным с небес (ветхозав.).
3 Из стихотворения А. С. Пушкина «К морю» (1824).
4 Сын Е. А. Хенкиной, Кирилл Викторович Хенкин (р. 1916)
– литератор.
5 К письму 4 было приложено письмо Е. А. Хенкиной к
Р. Н. Ломоносовой (Минувшее, 1989, № 8. С. 218).
6 «Наталья Гончарова» на английский язык переведена
не была.
7 Кутепов Александр Павлович (1882–1930) – генерал,
с 1928 г. председатель «Русского общевоинского Союза»
(РОВС). 26 января 1930 г. был похищен в Париже большевистскими
агентами.
8 Людвиг Эмиль (1881–1948) – немецкий писатель. «Wilhelm
der Zweiter» (Berlin, E. Rowohlt, 1926) – книга о немецком
императоре Вильгельме II (1859–1941).
9 Пастернак (урожденная Лурье) Евгения Владимировна
(1899–1965) – первая жена Б. Л. Пастернака, художница.
10 Чуковский Корней Иванович (настоящее имя и фамилия
Николай Васильевич Корнейчуков; 1882–1969) – писатель,
литературовед, переводчик. 7 июля 1925 г. (.«пять лет
тому назад») он писал Р. Н. Ломоносовой:
«Есть в Москве поэт Пастернак. По-моему – лучший из
современных поэтов. К нашему общему стыду – он нуждается.
Все мы обязаны помочь Пастернаку, ибо русская литература
держится и всегда держалась только Пастернаками. Он
пишет мне горькие письма. Ему нужна работа. Он отличный
переводчик. Не пришлете ли Вы ему какую-нибудь книгу
для перевода – стихи или прозу, он зн<ает> немецкий
и англ<ийский>». (Минувшее, 1989, № 8. С. 208).
11 Под названием «Epistola: in carcere et vinculis»
вышли в немецком переводе Макса Мейерфельда (Berlin,
S. Fischer, 1925) посмертно опубликованные произведения
английского писателя Оскара Уайльда (1854–1900) «De
Profundis» («Глубины») (1905) и «The suppressed portion
of «De Profundis» («Запрещенная часть «Глубин», (1913).
Уже существовал перевод «De Profundis» в издании «Сочинения
Оскара Уайльда» (М.: Гриф, 1905).
12 Kelsey – Келси Мэри (1877–1948) – квакер, американская
общественная деятельница, председатель Общества культурного
сближения с Советской Россией (Филадельфия).
13 В статье «The present state of Russian letters» Д.
П. Святополк-Мирский дал очень высокую оценку творчеству
Пастернака и Цветаевой («The London Mercury». 1927.
№ 93. С. 275–286).
14 Цветаева так и не встретилась с Р. Н. Ломоносовой.
В письме к Пастернаку от 18 марта 1930 г. Р. Н. Ломоносова
пишет: «Недавно получила длинное письмо от М. И. Цветаевой).
Какой она интересный и хороший человек. А встречи боюсь
<...>. Вдруг окажутся две М<Арины> И<вановны>
<...> И за себя боюсь наибольше, скучная, некрасивая».
Пастернак и Святополк-Мирский встречались после возвращения
последнего в СССР в 1932 г. Пастернак остановился у
Р. Н. и Ю. В. Ломоносовых в Лондоне в 1935 г. по пути
из Парижа в Ленинград после Международного конгресса
писателей в защиту культуры.
6
1 См., например, высказывание о П. Б. Струве (комментарий
14 к письму к Ю. Ю. Струве в т. 6).
2 Цитата из «Записок Мальте Лауридса Бригге» Рильке,
где пишется о смерти Алексиса Феликса Арвера (1806–1850).
«Он мирно, спокойно отходил, и сиделке, вероятно, показалось,
что он зашел дальше, чем то было на деле. Очень громко
она распорядилась насчет того, где то-то и то-то найти.
<...> она выговорила «колидор», полагая, что так
произносить и следует. И тут Арвер прервал умирание.
Ему показалось необходимым сперва ее поправить. Совершенно
очнувшись, он ей объяснил, что следует произносить «коридор».
И затем он умер. Он был поэт и терпеть не мог приблизительностей».
(Пер. с нем. Б. Суриц. Цит. по изд.: Рильке Р. М. «Записки
Мальте Лауридса Бригге». М.: Известия, 1988. С. 123–124).
3 Последняя строфа стихотворения М. Цветаевой «Хвала
Времени» (1923). См. т. 2.
4 ...семеро было – вместе с Николаем II и его супругой
Александрой Федоровной были убиты царевич Алексей и
четыре Великих княжны (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия).
5 Ср. заключительные слова эссе («Искусство при свете
совести»: «Но если есть Страшный суд слова – на нем
я чиста», т. 5).
6 Во время Февральской революции Цветаевой шел 25-й
год.
7 Имеется в виду Сусанна Давидовна Мейн (Тьо).
8 Переиначенное Цветаевой известное выражение Людовика
IV: «Государство – это я».
9 Из стихотворения Б. Пастернака «Про эти стихи» (1917).
10 Название площади и станции метро в Париже.
11 Вечер 26 апреля 1930 г. О нем см. письмо 52 к А.
А. Тесковой и комментарий 1 к нему (т. 6).
12 Пасадена – город в Калифорнии, где в 1929–1930 гг.
находилась Р. Н. Ломоносова.
7
1 См. комментарий 14 к письму 3.
2 Броун Алек (Alec Brown) (1900–1962) – английский писатель,
поэт, переводчик, специалист по Сербии. Был дружен с
Д. П. Святополк-Мирским. Перевод «Молодца» издан не
был.
3 Иллюстрации и наброски Н. С. Гончаровой к французскому
«Молодцу» хранятся в Государственном Русском музее в
Санкт-Петербурге (31 рисунок). Подробнее см.: Баснер
Е. В. О работе Наталии Гончаровой над поэмой «Молодец».
– Поэт и время. С. 183–188.
4 Очерк был опубликован в трех номерах, см. комментарий
16 к письму 3, в том числе в двух сдвоенных.
5 См. комментарий 1 к письму 70 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
6 О поездке в Санта-Маргериту во время пребывания в
Нерви см.: А. Цветаева. С. 117–118.
8
1 Крылова (урожденная Драницьша) Елизавета Дмитриевна
(1865–1945) – первая жена академика Алексея Николаевича
Крылова (1863–1945), коллеги Ю. В. Ломоносова по Российской
железнодорожной миссии за границей.
2 А. Белый снимал дачу в Кучино по Нижегородской (Горьковской)
железной дороге.
3 О все ухудшавшихся отношениях Пастернака с первой
женой, Евгенией Владимировной, см.: Пастернак Б. Переписка
с Ольгой Фрейденберг. (Нью-Йорк; Лондон, Harcourt Brace
Jovanovich, 1981. С. 134.)
4 Извольская Елена Александровна – автор многочисленных
работ на религиозные темы, переводчица. См. также письма
55 и 64 к А. А. Тесковой в т. 6.
5 Речь идет о публикации первой главы из французского
«Молодца» «Fiancailles» . См. письмо 45 к Н. П. Гронскому
и комментарий 1 к нему.
6 В письме к Пастернаку от 18 ноября 1930 г. Р. Н. Ломоносова
сообщала: «...то, что Вы просите, сделала десять дней
тому назад от вас. Через недели три опять смогу послать
пятьдесят – сто долларов» (Минувшее, 1989, № 8. С. 238).
7 Панаева (урожденная Головачёва) Авдотья Яковлевна
(1820–1893) – писательница. Речь идет о ее книге: Воспоминания.
1824–1870. Под ред. К. Чуковского. 2-е изд. Л.: Academia,
1928. См.
с. 158 о «плате за заграничный паспорт в 500 руб., с
целью ограничить число уезжающих русских, стремившихся
пожить в Европе»; с. 242, 244, 347–349 – о цензуре.
8 См. о том же в заключительной части очерка «Твоя смерть»
(т. 5).
9 См. комментарий 5.
9
1 См. комментарий б к предыдущему письму.
10
1 См. письмо 3 к В. Ф. Ходасевичу.
2 См. письмо 70 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
3 Цветаева путает Оксфорд с Кембриджем.
4 Фильм американской студии «Универсал» (1930). Режиссер
– Майлстоун Льюис (1895–1980).
5 Семейное прозвище сына Р. Н. Ломоносовой, Юрия.
Страницы 1 2 |
