Страницы
1 2 3 4 5 6 7

Записные книжки 1.2

Феодосия, 13-го ноября 1913г., среда.

Сейчас около 12-ти часов ночи. Сегодня я начала стихи Але, начинающиеся так:

«Аля: Маленькая тень

На огромном горизонте!»

Пока написано 36 строчек,— это будет длинное стихотворение. Только что кончила писать. Сейчас буду есть миндаль и что-нибудь читать в постели. Интересно — что скажет Аля об этих стихах, когда ей будет пятнадцать лет?

Феодосия, 18?го ноября 1913г., понедельник

Третьего дня Аля в первый раз поцеловала… кота. Это был ее самый первый поцелуй. После этого она два раза погладила себя по голове, приговаривая «ми, ми».

Вчера я кончила ей стихи, которые скоро перепишу сюда. Завтра ей год два с половиной месяца. Несколько дней тому назад она вполне определенно начала драться.— Я даю сдачи.

Да, теперь она на вопрос: «Как тебя зовут?» отвечает: «Аля».

Аля! Маленькая тень

На огромном горизонте!

Тщетно говорю: «Не троньте!»

— Будет день

 

Милый, грустный и большой,

День, когда от жизни рядом

Вся ты оторвешься взглядом

И душой.

 

День, когда с пером в руке

Ты на ласку не ответишь,

День, который ты отметишь

В дневнике.

 

День, когда, летя вперед

Своенравно,без запрета,

С ветром в комнату войдет —

Больше ветра!

 

Залу, спящую на вид,

Но волшебную, как сцена,

Юность Шумана смутит

И Шопена.

 

Целый день — настороже,

А ночами — черный кофе.

Лорда Байрона в душе

Тонкий профиль…

 

Метче гибкого хлыста

Остроумье наготове,

Гневно сдвинутые брови

И уста…

 

Жажда смерти на костре,

На параде, на концерте,—

Страстное желанье смерти

На заре.

 

Прелесть двух огромных глаз,

Их угроза, их опасность…

Недоступность, гордость, страстность

В первый раз…

 

Благородным без границ

Станет профиль — слишком белый;

Слишком длинными ресниц

Станут стрелы;

 

Слишком грустными — углы

Губ изогнутых и длинных;

И движенья рук невинных —

Слишком злы.

«Belle au bois dormant» {«Спящая красавица» (фр.)} Перро,—

Аля! Будет всё, что было:

Так-же ново и старо,

Так-же мило!

 

Будет (сердце не воюй’

И не возмущайтесь, нервы!)

Будет первый бал и первый

Поцелуй.

Будет он (ему сейчас

Года три или четыре!)

Аля! Это будет в миреВ первый раз!

_____

Феодосия, 5?го декабря 1913 г., среда.

Сегодня Але 1 г. З мес. У нее 12 зубов (3 коренных и 1 глазной). Она явно хорошеет и умнеет.

Лицо нежное, бледное, с четко-очерченным овалом,— ничего лишнего. Складки от носа к ушам — я хотела бы сказать — скорбные. Рот очерчен изумительно. Нос неправильный, но не некрасивый. Брови темные и длинные: шейка длинная и тонкая; очень высокая грудная клетка — вернее, выпуклая — как у статуй. Волосы очень густые.

Новых слов она не говорит, но на вопросы: «где картинки? огонь? кроватка? глазки? рот? нос? ухо? указывает правильно, причем ухо ищет у меня под волосами.

Вчера она нас изумила. Взяв в руки кусок исписанной бумаги, она начала что-то лепетать, то удаляя его от глаз, то чуть ли не касаясь его ресницами. Это она по примеру Аннетты, читавшей перед этим вслух письмо,— «читала». Тогда Сережа дал ей книгу, и она снова зашептала. С бумажкой в руках она ходила от Сережиной кровати до кресла, непрерывно читая.

Еще новость. Стоит мне только сказать ей: «нельзя», или просто возвысить голос, как она мгновенно говорит: «ми» и гладит меня по голове. Это началось третьего дня и длилось до сегодняшнего вечера. Ясно, что она прекрасно понимает, в чем дело.

— «Аля, кто это сделал? Аля, так нельзя делать!»

— «Куку!»

— «Ми! Ко!»

Я молчу.

Тогда она приближает лицо к моему и, прижавшись, медленно опускает голову, всё шире и шире открывая глаза. Это невероятно смешно.

Ходит она с 11 1/2 мес. и — нужно сказать — плохо: стремительно и нетвердо, очень боится упасть, слишком широко расставляет ноги.

Последние ее карточки, снятые 23-го ноября — 1 раз с Пра и 2 раза seule {в одиночку (фр.)}— хороши и похожи, особенно одна, где она с крепко сжатыми

губами. С Пра она похожа на куклу и моложе своего года двух с половиной месяцев. К двум годам она будет красавицей. Вообще я ни в ее красоте, ни уме, ни блестящести не сомневаюсь ни капли.

Сегодня вечером мы проводили Сережу в лечебницу — бедный Лев! Послезавтра ему наверное будут вырезывать слепую кишку. Он нарисовал мне на своей зеленой промокашке огромную львиную морду, похожую на пуделя.

Сейчас около двенадцати ночи, Кусака спит у меня на коленях. Рядом с тетрадью — часы, медальон, браслет и кольца зажигают мои глаза блеском золота вокруг и на фоне эмали, тусклым поблескиванием серебра, испещренного бирюзой, и ярким сиянием драгоценных камней. О, камни! О, серебро! О, золото!

_____

Феодосия, Сочельник 1913 г., вторник

Сегодня год назад у нас в Екатерининском была ёлка. Был папа,— его последняя ёлка! Алю приносили сверху в розовом атласном конверте,— еще моем, подаренном мне дедушкой. Еще Аля испугалась лестницы.—

Сейчас я одна. Сережа в Москве, Скоро, наверное, будут открывать наши ящики с подарками. Он, конечно, думает обо мне.

Аля ходит по комнатам,— в красном клетчатом платьице — подарке Аси на 5-ое сентября — красной кофточке и сером севастопольском фартучке. За последнюю неделю она стала смелее ходить,— почти бегает.

Ее новые слова:

«аго» — огонь Атя» — Ася Как собака лает? — «Ау»
«апа» — лапа «то» — что Как кошка мяучит? — «Мням»
иди «тама» — там Стоит ей заслышать издали собачий лай, как она сейчас же говорит: «ау».
да «но» — нос
не — нет «уххо» — ухо
дядя  

Сейчас иду к Петру Николаевичу, оттуда все вместе к Blennard’ам. Мое волшебное платье готово еще вчера. Оно — ярко-синее, атласное, с маленькими ярко-красными розами. Его мне трогательно подарила Ася. Аля, наверное, его запомнит.

Аля худеет и хорошеет,— только очень бледна. Брови четко обозначены,— длинные и тонкие. Волосы сзади уже ложатся, спереди растут медленно, но везде густые.

Аля нисколько не капризна,— очень живой, но «легкий»ребенок. Ее постоянное и неожиданное «ми» — очаровательно. Она его повторяет раз 100 и более в день,— не преувеличиваю.

Несколько дней после отъезда Сережи в больницу я сидела с ней в его комнате, и она всё время подходила к его кровати, открывала одеяло, смотрела вокруг и повторяла: «Папа! Куда?» Теперь она на вопрос: «где?» вместо прежнего «куда?» отвечает: «тама».

Сейчас они с Аннеттой пошли кАлисе Федоровне (которая сейчас в Москве с Эрнестом Морицевичем и Лизой). Там прислуга Соня украшает ёлку для своего мальчика Вани.— Аля зовет его: «Вава».

Какая-то Аля будет через год? Непременно запишу в Сочельник.

Сегодня я кочила стихи «Век юный».

«Когда промчится этот юный,

Прелестный век».

30-го мы выступаем с Асей на «вели косветском» балу в пользу спасения погибаюших на водах.

Да! Але этобудетинтересно. Когда я на втором нашем выступлении сказала перед чтением: «Аля! Маленькая тень» —

«Посвящается моейдочери»,

вся зала ахнула и кто-то восторженно крикнул: «Браво!»

Мне на вид не больше 18-ти лет, даже меньше. Я никогда еще не была так хороша, уверена и счастлива этим, как эту зиму.

Сейчас иду.

Феодосия, 26-го декабря 1913г., четверг.

Сейчас я считала Алины слова — 30.

Имена: Лиля, мама, папа, няня, тетя, Вава, дядя, Аля, Ася — 9

Слова: «ко», куда, «ка», «па», «кукя», на, «ми», «ува», «то», «тама», «но», «уххо», «аго», «апа», иди, да, «не» — 17

Полу-слова: «куку», «мням-ням», «ау», «мням» — 4

Значит— 1 г. З 1/2 мес. она знала, т. е. говорила 30 слов.

Сегодня утром я написала стихи героям 1812 г. и главным образом Тучкову IV,— прекрасному, как Сережа. Будем с Асей читать их на вечере 30-го. Сейчас Аннета ушла в гости. Аля ходит по комнате в новом Асином платье — темно-розовом с волшебным узором,— и белом плюшевом пальто. Длинные бумазейные панталоны — произведение ее ужасной ялтинской няни Марфуши — висят чуть ли не до самых чувяк. В руке у нее ярко-оранжевый резиновый лев, которго

она давно уже зовет «ува» (лева). Дня три тому назад Аля, наконец, начала дудеть в Лилину дудку. Аннета таким образом учит ее говорить: «Аля, скажи «с».— «С» — «Скажи: «па» — «Па.» — «Скажи: «ко» — «Ко.» Скажи «ной» — «Но.» — Скажи «но».— «Но.» — Теперь: «чи» — «Чи» (или нечто вроде) — Ну, теперь скажи: «Спокойной ночи!» Ответ: — «Ня-ня!» или «мама», или «ко».

По утрам Аля приходит ко мне в постель.— «Аля, дай лапушку». Она сразу сует мне ее к губам, тотчас же вслед за этим — лапу кота. Сейчас она сидит за моей спиной на диване и курит папиросу без табака — взасос. У нее идет четырнадцатый зуб и ясно обозначены еще два,— последние глазные. Когда ее кладут в кровать, она говорит: «баба» — бай-бай.

5-го января 1913 г., воскресение — ах, 1914?го!

Сегодня Але 1 г. 4 мес.

— «Аля, как собака лает?» — Ау!»

— «Аля, как кошка мяучит?» — «Ням!»

— «Аля, как корова мычит?» — «Ммму-у!»

— «Аля, как мама говорит?» — «Ф-ф-ф!» (делает жест курить).

Она ходит почти совсем хорошо — одна по всем комнатам, открывает и закрывает двери, нечаянно и нарочно падает. За последнюю неделю она начала произносить массу собственных, вполне непонятных слов,— какие-то произвольно соединенные слова. Кушает она манную и овсяную кашу, бульон с яйцом, хлеб и яблочный компот,— каждое нововведение переносит великолепно.

Феодосия, 7-го января 1914 г., вторник.

Аля со вчерашнего дня от времени до времени бьет себя по голове — свирепо и озлобленно. Кроме того каждое мгновение просит «ка», т. е. еды. На няню она ежеминутно рычит и не позволяет ей ни одевать себя, ни посмотреть в рот. Со мной держится скромно и всё позволяет. У нее теперь 14 зубов.

Феодосия, 12-го января 1914 г., воскресение, утро.

Аля продолжает бить себя по голове и рукам. Я забыла написать о привезенных ей Сережей игрушках: заводном волчке с приятным жужжанием, красном деде-морозе с звенящими внутри колокольчиками (подарок Фейнбергов), заводной музыке от Веры — играющей при верчений, би-ба-бо — от Сережи, как и волчек и валдайском бубенце от Веры. И странно — ни волчек, ни музыка ей не понравились, деда-мороза она испугалась, только на бубенец смотрела благосклонно и вчера смеялась над би-ба-бо. Из вещей она больше всего любит спичечные и гадкие папиросные коробки, из занятий — полоскание в ведре — иногда помойном. Другая дурная привычка: сдирание со стены известки и поглощение ее.

Есть она просит каждую минуту и прекрасно узнает съедобное.

Вчера Сережа снял ее два раза у меня в комнате на фоне черного с розами платка. На одном снимке она улыбается, на другом смотрит задумчиво, воткнув палец в шеку и растаращив другую руку.

Пока мы проявляли, она сидела у меня на коленях, ела бублик и, глядя на большой ярко-красный колпак, покрывающий свечку, повторяла: «аго, аго».

Да, 9-го я начала стихи пламени и все еще была в неуверености, к кому их обратить — к пламени, или к солнцу,— начало подходило больше к солнцу, но больше хотелось — к пламени. И вотАля вдруг сказала: «аго!» — Участь стихов была решена. Есть очень хорошие — блестящие — места, но всё еще не окончено.

Один возглас Макса при видеАли: «Господи, какие у нее огромные глаза! Точно два провала в небесную пустоту Они кажутся еще больше век, точно веки из не покрывают!»

Когда мы ехали в Коктебель провожать Макса, я спросила его: «Макс, как ты себе представляешь Алю в будущем? Какова должна быть нормальная дочь Сережи и меня?»

— «И Вы еще думаете, что у Вас может быть нормальная дочь?!»

(У вас — с маленькой буквы, т. е. у Сережи и меня,— мы с Максом на ты)

— «Нет, нормально-ненормальная»,— сказала Ася.

— «Это слишком сложно»,— ответил Макс.

Кстати,— недели три тому назад Ася написала свое впечатление от Али,— очень хорошо. Я попрошу ее переписать сюда.

Под Новый Год Макс предложил выпить шампанского за Алю и Андрюшу. Это было очень трогательно.

Продолжение разговора с Алей:

После коровы: — «Как теленок мычит?» — «Мя-я!»

Все смеются — и она. Этому ответу ее научила Аннета, почему-то уверенная в именно таком мычании теленка. После «как мама говорит» — «Как Аля говорит?» В ответ целое стремительное словоизвержение — вполне непонятное.

Сейчас на окне печатаются ее карточки.

_____

Феодосия, 16-го января 1914 г., четверг.

Карточки удались великолепно, особенно одна, где она уткнулась пальцем в щеку. Глаза — огромные, ясно очерченные,— две звезды. Рот слегка приоткрыт. Брови — темные, длинные, поразительные. Выражение этого прелестного личика задумчиво.

На другой карточке она улыбается и больше похожа на ребенка, но на первой больше на себя. Сегодня у нее прорезался 15-ый зуб. Значит, года четырех с половиной месяцев у нее было 15 зубов. Падает она теперь гораздо реже.— В Феодосии у нее пока прорезалось 7 зубов. Весит она 27 фунтов,— на 2 фунта меньше, чем 11 1/2 мес. За 5 мес. она сбавила 2 фунта,— наверное от ходьбы и зубов, хотя последние идут у нее очень легко, совсем незаметно.

Феодосия, 18-го января 1914 г., суббота, 4 1/2^ ч. дня.

Сережа ушел к Панашатеко — на первый урок математики. Aля в новом белом капоре и белой плюшевой шубке гуляет с Аннетой в саду.

Я одна. В открытую форточку доносятся голоса играющих мальчиков. Поднимаю глаза: тонкие ветви на голубовато-белом небе, желтом с краю. Почему-то вспоминается Трехпрудный, Чуть-чуть чирикает птичка. Такая тишина. Что-то будет через пять лет? Весной у Фон-Дервиз мы — Лиля Соколова, Тася Ведерникова, Валя Генерозова и я сговорились через десять лет — ровно через 10 — 1-го мая 1917 г. встретиться в Петровско-Разумовском перед академией — с мужьями и детьми. Я тогда уже знала, что все — кроме меня! — забудут. Прошло уже почти 7 лет. Мне смешно! — Как вчера! — Еще 3 года 4 1/2 мес.— и будет 1-ое мая 1917 г. Мы тогда сидели в дортуаре на подоконнике. Был теплый вечер, из сада пахло зеленью. Ничто не меняется и не изменяет — внутри,— а с виду я 21-го года моложе, чем тогда — четырнадцати лет! У меня сегодня новое платье — коричнево-золотистый шерстяной костюм с желтым атласным жилетом. Сейчас — расцвет моего лица.

Вчера кончила стихи пламени.

Аля вчера и сегодня с увлечением бросает и катит мяч — «мя». Вчера она в первый раз с трудом, но самостоятельно слезла с дивана.

Ее новые слова:

Ба-ба — бай-бай (уже давно)

«бу — бусы»

«тши» — часы

тут

«мя» — мячик.— Всего, кажется, 37. Еще непонятное слово: «тутти»,— может быть цветы на обоях).

Але завтра 1 г. 4 1/2 мес.

Феодосия, 21-го января 1914 г., вторник.

Вчера Аля, увидав в фиксаже свою карточку, сказала: «Аля» и протянула руку, чтобы погладить. Сегодня у нее прорезался 16-ый зуб. Еще 4 — и все молочные — до б-ти лет!

Увидав ее сегодня утром, в длинном голубом платьице, розовую после сна, аккуратно подстриженную (на лбу), сияющую и сверкающую своими огромными глазами, я пришла в восторг. Аля сейчас — половина моей жизни. Что будет потом?

Феодосия, 24-го января 1914 г., пятница.

Аля, покачиваясь на ногах, сама себя убаюкивает, иногда даже на ходу Кроме того, она говорит в рифму, как здешний полицемейстер.

— «Мама!» — «Что, Аля?» — «Тама!» и больше ничего. За последний месяц она как-то вяло воспринимает новые слова, повторяя только первый слог. Проснувшись часов в 10 вечера — она ложится в семь — она долго не спит, рыча на няню. Сегодня во сне я ей показывала какой-то громадный киот с множеством лампад на длинных серебряных цепочках. Это было в Трехпрудном, в зале — совершенно пустой. Чтобы привлечь Алино внимание и заставить ее запомнить Трехпрудный навсегда, я раскачивала эти лампады —даже слишком — они могли упасть — и, показывая наверх, говорила: «Видишь, Аля, там — Бог»,— на иконах.

Сегодня во сне я ярко, точно, как в жизни ощутила первую любовь. Это было, кажется, в 1812 г., в Трехпрудном. Нас было человек 20, запертых в доме, и мы должны были умереть. Среди других был

какой-то юноша лет 18-ти, кажется — Ваня. Мы безумно друг друга любили, любовь вырастала на наших глазах. В доме была тревога, ждали смерти. И вот кто-то заиграл вальс. Я подошла к Ване, и мы начали танцевать. Я просила играть медленней. Танцуя, мы не заметили, как опустела зала, а когда вышли в парадное, то увидели, что половина заключенных успела спастись. Но нам было поздно,— у ворот двора стояла полиция.— Я помню чувство счастливой покорности судьбе — «так надо». У этого Вани были черные глаза и черные волосы и еле пробивающиеся черные усики. И потому что его звал и Ваней, я поняла, что это 1812 год. Это простое имя так идет к 12-му году!

Сегодня за обедом — за нашим — она вдруг принесла мне орех из мешка, лежащего на полосатом диване в моей комнате.—«На!» Смотрю, несет другой, за ним — третий,— так 16. После 16-го за каждый новый давала ей ложку розового муса,— таким образом она принесла их всего 21, т. е. прошлась взад и вперед 42 раза! И всё по одному ореху! Она жадно ест известку,— везде где может. Но стоит сказать ей: «Аля, что ты ешь?» — и она начинает отчаянно плакать, пряча голову на плечо мне или няне.

Сегодня кончила «У камина»,— сколько раз я переделывала эти стихи! Т. е. 3 раза, но ддя меня это много. Всякий раз была какая-ни-будь новая нелепость.

Сегодня готово мое золотистое платье из коктебельской летней фанзы, купленной Лёвой на халат. Платье для меня пленительное: пышный лиф и рукава, гладкая юбка от тальи. Платье по последней моде превратилось на мне в полудлинное платье подростка,— хотя оно и до полу.

Странно, какой бы модный фасон я ни выбрала, он всегда будет обращать внимание, как редкий и даже старинный.

Выходных платьев у меня сейчас 5: коричневое фаевое — старинное, как черное фаевое и атласное — синее с красным; костюм, вроде смокинга,— темно-коричневый шерстяной с желтым атласным жилетом и черными отворотами; наконец это золотое. Домашние — ужасны,—изношены и подлы. Но трудно носить что-нибудь дома,— главным образом из-за Кусаки, немилосердно дерущего когтями юбку и плечи. Кусака растет и толстеет: прекрасная лостящаяся серо-голубая шерсть и черный нос; на щеках отлив, который я называю румянцем. Я обожаю этого кота, как никакого раньше, и встаю из-за него 4 раза и больше в ночь, пуская и выпуская его в форточку.

Феодосия, 25-го января 1914 г., суббота.

Сейчас Аля лежала ничком на ковре, опершись на руки и барабаня ногами. Вообще она целый вечер нарочно падает и ходит на четвереньках. Сейчас она упала нечаянно, споткнувшись о завернувшийся угол ковра и, встав, начала осторожно расправлять его.

Скоро едем с Сережей в офицерское собрание, Я в новом платье.

Аля, желая спуститься на пол, стала говорить: «Иди»,— раньше было:«на».

Да! Сидя на ковре, она била себя по ногам. Я сказала ей: «Аля, нельзя бить ножку!» Тогда она сказала: «ми» и стала гладить обиженную ногу в желтой туфельке.

Недавно Сережа прислал ее ко мне с апельсином. Алины громадные голубые глаза и этот яркий апельсин чудесно подходили друг к другу и привели меня в восторг.

Сын прислуги Сони — Ваня — обожает Алю; поджидает ее гулять, стучит ей в окно, убирает с дороги каждый камень. Это необыкновенно милый, тихий и воспитанный мальчик. Вот образец его разговора: — «А у меня фонарик есть со свечечкой. Вот я вечером пойду с ним гулять,— если Алечка выйдет. Она его еще не видала». На Рождество он играл с Волчком «в свадьбу», нацепив ему на хвост бумажку.— Очевидно,— венок невесты!

У Али сзади начинают завиваться волосы. Из них уже выходит косичка в три переплета.

_____

Феодосия, 31-го января 1914 г., пятница.

26-го и 27-го мы с Алей были у Аси. Первая встреча Али с Андрюшей — первая более или менее сознательная — прошла следующим образом: Ася была у меня, и я вдруг решила пойти к ней с Алей, которая около двух с половиной месяцев не была в городе,—с последнего снимания у Гольдштейна. С горы я несла ее на руках, у гимназии повела за руку, чувствуя нечто, вроде гордости за то, что у меня такая большая дочь. Придя к Асе, я посалила Алю на диван и начала раздевать. Подошел Андрюша. Мгновение любопытного молчания. Аля первая его прерывает: «Ми!» и гладит Андрюшу по голове. Потом Андрюша начал плакать, увидев свою няню и просясь к ней на руки. Но няня ушла, и он снова занялся Алей,— больше, чем она им. Были ужасно смешные минуты — не-

стерпимо-смешные! — когда они молча и пристально смотрели друг на друга. Потом началось рассматривание и осторожное потрогивание башмаков другу друга, толканье друг друга в спину — первым начал толкаться Андрюша — взаимное давание и отнимание трех плюшевых медведей, одного петуха (субботинского) и одной утки. Андрюшз по обыкновению внезапно принимался плакать — до того пронзительно, что Аля пугалась и с тревожной гримасой глядела ему в рот. УАндрюши переход от плача к смеху — мгновенный. Широко раскрытый плачущий рот тотчас же вытягивается в веселую улыбку. Ася зовет его сангвиником. Аля и Андрюша совершенно разные. Аля выше и стройнее и кажется старшей. У Али глаза огромные, ярко-голубые; у Андрюши — обыкновенной величины, темно-серые, очень блестящие; рот у Али узкий, изогнутый, скорее бледный; у Андрюши — крупный, пухлый, бесформенный, яркий; Аля очень бледная, с желтоватым оттенком; Андрюша — белый с легко появляюшимся румянцем; уАли волосы сзади русые, спереди желтовато-белые, густые, довольно жесткие, сзади отвисают; у Андрюши — золотистые с сильным блеском, жидкие, особенно на висках и мягкие, как шелк; лоб у Али огромный, очень крутой, затылок — обыкновенный; у Андрюши, наоборот, очень выдающийся затылок и обыкновенный, хотя тоже очень большой, — лоб; нос у Али детский, слегка вздернутый,— уАндрюши прямой и четкий. Аля не капризна, почти не плачет, очень послушна, очень обидчива, что у нее выражается слезами на глазах и умоляющим возгласом: «ми!».—Андрюша капризен, вечно плачет, непослушен и гораздо менее сознателен. Но в общем мил и симпатичен своими мгновенными переходами отслезксмеху и общим добродушием. Манера говорить у них также различна. Аля повторяет слога — совершенно правильно — и называет два первых, Андрюша повторяет по-своему все слово, например: «ботити» — ботики.

Потом мы Алю одели мальчиком — в темно-синий Андрюшин костюмчик, в котором она выглядела маленьким принцем en petit. {в миниатюре (фр.).}

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1910 1911-1912 1913 1914 1916 1917 1918 1920 1921 1922 1923 1925 1926 1927 1929 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940


Купить септик юнилос астра bio-kanalizaciya.ru.
http://www.prokat96.ru/ Аренда автомобилей в Екатеринбурге.