Страницы
1 2 3 4 5

В. Н. Буниной 2

11

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
24-го августа 1933 г.

Дорогая Вера! Пишу Вам под непосредственным ударом Ваших писаний, не видя ни пера, ни бумаги, видя – то. Ваша вещь1 – совсем готовая, явленная, из нее нечего «делать», она уже есть – дело. И никогда не решусь смотреть на нее, как на «материал», либо то, что я пишу – тоже материал. И то и другое – записи, живое, ЖИВЬЕ, т. е. по мне тысячу раз ценнее художественного произведения, где все переиначено, пригнано, неузнаваемо, искалечено. (Поймите меня правильно: я сейчас говорю об «использовании» (гнусное слово – и дело!) живого Вашего Иловайского напр<имер> – для романа, где он будет героем: с другим именем – и своей внешностью, с домом не у Старого Пимена2, а у Флора и Лавра3, и т. д. Так делали Гонкуры, дневник которых я люблю, как свой, вернее чувствую – своим (т. е. ЖИВЫМ!), а романы которых, сплошь построенные на видоизмененной правде, забываю тут же после прочтения и даже до прочтения – шучу, конечно! – не забываю, а хуже: на каждом шагу изобличаю авторов в краже – у себя же, т. е. у живой жизни и у живого опыта. Преображать (поэт) – одно, «использовывать» – другое. – Какая длинная скобка!)
…Какова цель (Ваших писаний и моих – о людях). ВОСКРЕСИТЬ. Увидеть самой и дать увидеть другим. Я вижу дом у Старого Пимена, в котором, кстати, была только раз, в одной комнате, в одном из ее углов, самом темном, из которого созерцала стопы Кремля4 до половины окна, глядевшего в сад, в котором я бы так хотела быть… (Комната – внизу, м. б. Надина? Освещение, от гущины листьев – зеленое, подводное: свет Китежа-града…)
Не знай бы я Иловайского, я бы его – у Вас – узнала. (А как чудно: рог! Явно – Роландов, раз не охотников. Об этом роге, сейчас вспоминаю, слышала от Андрея)3. Словом, я совершенно пленена и заворожена и совсем, бескорыстно, счастлива Вашими писаниями. И хорошо, что они пришли (1/2 часа!) после отправки моих. Пусть каждый – свое и по-своему, а в общем – сумма цифр, т. е. правда. У Вас, напр<имер>, Иловайский, читая, носит две пары очков, стало быть достоверно-слабое зрение, у меня он никогда не знает, кто Ася, кто я, и не по слабости зрения (о которой я не знала, ибо в очках его не видала никогда), а потому что ему вообще нет дела до неисторических лиц. («И какое ему дело, сколько лет стоящей перед ним Марине, раз она не Мнишек, а самому восемьдесят с лишком… зим»…). Я, конечно, многое, ВСЁ, по природе своей, иносказую, но думаю – и это жизнь. Фактов я не трогаю никогда, я их только – толкую. Так я писала все свои большие вещи.
Милая Вера, Вы мне в эту пору самый родной человек из всех, и это вполне естественно: мы с вами на дне того же Китежа! Кто же захочет жить на дне чужого Китежа? (NB! Только я, с наслаждением, на дне любого, на любом дне, самом проваленном, – лишь бы не «жизнь», или то, что они сейчас так зовут… Так я весь 1921 г. жила на дне Волконского Китежа, переписав ему ВОТ ТАК, ОТ РУКИ, больше тысячи страниц его воспоминаний (т. е. моя переписка дала 1000 печатн<ых> страниц, а м. б. 1200, стало быть, от руки, вдвое. «Лавры», «Странствия», «Родина» – все три его тома)6.
Мои живут другим, во времени и с временем. Никто не хочет сна – наяву (да еще чужого сна!). С<ережа> сейчас этот мир действенно отталкивает, ибо его еще любит, от него еще страдает, дочь (скоро 20 лет) слушает почтительно и художественно-отзывчиво, но – это не ее жизнь, не ее век, и конечно (такой страстный отрыв от жизни) – не ее душевный строй, она очень «гармонична», т. е. ничего не предпочитает, все совмещает: и утреннюю газету, и мой отчаянный прыжок в сон, как-то все равнозначуще – не я, не мое. Сын (8 л<ет> весь живет не текущим днем, а завтрашним, набегающим, – планами, обещаниями, будущими радостями – т. е. я в обратном направлении – и меня слушает… даже с превосходством. («Бедная мама, какая Вы странная: Вы как будто ОЧЕНЬ старая!») Остальные восхищаются «художественностью», до которой мне нет никакого дела, которая есть только средство, и средство очевидно не достигающее цели, раз говорят не о что, а о как. Кроме того, – события, войны, Гитлеры, Эрио, Бальбо, Росси7 и как их еще зовут – вот что людей хватает по-настоящему заживо: ГАЗЕТА, которая меня от скуки валит замертво.
Вы не знаете, до какой степени (NB! разве это имеет степени?) я одинока. Естественное и благословенное состояние, но не на людях, в тройном кольце быта.
Веяние этой одинокости идет и от Вас, но у Вас, по крайней мере надеюсь, есть фактический покой, т. е. никто Вас не дергает, не отрывает, не опровергает, Вы – и тетрадь. У меня же – между тетрадью и мною…

Очень хороша Ваша вещь о «дяде Сереже»8. Он дан живой. И на всем, от всего – дуновение неназванной Англии.
Ваши обе вещи я, положив в отдельный маленький портфель, вчера с собой возила, просто не желая расставаться, с собой в Ste-Genevieve-des Bois, в Русский Дом9, к своей польской женской родне: трем старушкам: двум двоюродным сестрам моей матери (60 л<ет> и их матери (83 г<ода>). Двух из них я видела в первый раз. Была встречена возгласом 83-летней: «Наконец-то мы с вами познакомились!» Узнала об отце прадеда: Александре Бернацком, жившем 118 лет (род. в 1696 г., умер в 1814 г.), застав четыре года XVII в., весь XVIII в. и 14 лет XIX в., т. е. всего Наполеона! Прадед – Лука Бернацкий – жил 94 года. Зато все женщины (все Марии, я – первая Марина) умирали молодые: прабабка гр<афиня> Ледуховская (я – ее двойник), породив семеро детей, умерла до 30-ти лет, моя бабушка – Мария Лукинична Бернацкая – 22 лет, моя мать, Мария Александровна Цветаева – 34 л<ет>. Многое и другое узнала, напр<имер> что брат моей прабабки был кардиналом и даже один из двух кандидатов в папы. В Риме его гробница, та старушка (мне рассказывавшая) видела.
А про деда Мейна узнала, что он не только не был еврей (как сейчас, желая меня «дискредитировать», пустили слухи в эмиграции), а самый настоящий русский немец, к тому же редактор московской газеты – кажется «Голос»10.
Приняли меня мои польские бабушки с самым настоящим сердечным жаром, самая старая подарила мне фотографию трех сестер, с грустными лицами, в пышных платьях, из которых самая красивая и самая печальная – мать моей матери, умершая 22 лет (Мария Лукинична Бернацкая).
Узнала, что семья (с самого того 118-летнего Александра) была страшно-бедная, что «паныч» (прадед Лука), идя учиться в соседнее село к дьячку, снимал сапоги и надевал их только у входа в деревню, а умер «при всех орденах» и с пенсией, «по орденам», в 6.000 руб<лей>.
И еще многое.
Водили меня мои бабушки по чудному парку, показывали груши в колпаках, спаржу «на семена» (похожа на иву!), 85-летнего военноначальника Московского Округа Мразовского (целый день бродит и ничего не помнит) и – вдалеке – островок с крестами, «места нашего будущего упокоения»11. Древний муж одной из бабушек, отстав и тем старушек обеспокоив, принес мне на ладони ежевики.
Все они моим приездом были счастливы, очевидно почуяв во мне свою бернаикую, а не мейневскую («немцеву») кровь.
Кстати, в полной невинности, говорят «жиды», а когда я мягко сказала, что в моем муже есть еврейская кровь – та старая бабушка: «А жиды – разные бывают». Тут и я не стала спорить.
«Русский дом» (страстно хочу о нем написать, но нельзя) старый, даже древний замок, в чудном парке, дальше луга, поля… И такое огромное небо, которого я не видела уже три года (три лета никуда не уезжала). Русское небо и даже – курское. На горизонте – ряд серебристых тополей…

Так я Вашего дедушку Иловайского и Вашего дядю Сережу возила в гости к моему Александру Бернацкому 118-ти лет…
– Вот.–
Обнимаю
МЦ.
P. S. Боюсь, что Олин «еврей» уже печатается…12 Дай Бог, чтобы не прочла!
<Приписки на полях:>
Между прочим, Ваш Иловайский тоже встает рано (от руки: НЕ)
– Va, се n’est pas toujours la legende qui ment!
Un reve est moins trompeur parfois qu’un document…
Ваши рукописи сохраню свято, но дайте им еще погостить! У них отдельный дом (замшевый).
Герб Бернацких13 – мальтийская звезда с урезанным клином ( – счастья!) Я всегда, не зная, мальтийскую звезду до тоски любила.
А Вы когда-нибудь привыкнете к моему почерку? Некоторые его не разбирают – совсем.
Милая Вера, а интересна Вам будет моя французская проза? Есть «Neuf lettres avec une dixieme retenue et une onzieme recue» 14. Прислать?

12

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Camot
26-го августа 1933 г.

Дорогая Вера,
Большая просьба: у кого и где бы можно было узнать точную дату открытия Музея Александра III – во вторник, так мне сказали в редакции, появится мой «Музей Александра III»1, семейная хроника его возникновения до открытия – и теперь мне нужно писать конец. Я, как дочь, не вправе не знать, а я НЕ ЗНАЮ, только помню чудную погоду, лето и слово (и чувство) май: майские торжества… (а м. б. ассоциация с романовскими или, что несравненно хуже – с «первомайскими»??). Знаю еще, что до Музея, по-моему за день, открылся памятник Александру III – я присутствовала.
Были ли Вы на открытии Музея и, если да, что помните (я больше всего помню взгляд Царя, – к своему ужасу перезабыла все статуи, бедный папа!)? А если нет – не знаете ли Вы кого-нибудь здесь из постарше, кто был и к кому бы я могла обратиться? Я уже думала о с<ен->женевьевском «Русском доме», но, кажется, те старики совсем уже все забыли, а те, что не забыли – злостные, и ничего не захотят рассказать, – просто выгонят.
Я все помню эмоционально, и почти ничего не помню достоверного: ни числа, ни часа, ни залы, в к<отор>ой был молебен (С<ережа> говорит – в большой зале, а я помню – в греческом дворике, и на этом у меня построен весь разговор отца с Царем, вернее Царя – с отцом, разговор, который помню слово в слово). Словом, помню как во сне. А есть же, наверное, помнящие наяву! ГДЕ их ВЗЯТЬ?!
(Это жизнь мне мстит – за мои глаза, ничего не видящие, ничего не хотящие видеть, видящие – свое).
Напишу нынче в Тургеневскую Библиотеку, м. б. есть какая-нибудь книжка или хотя бы статья – о Музее, или о московских торжествах. Вырубова пишет «была чудная погода, все московские колокола звонили»2, – это я знаю, и НЕ ХОЧУ так писать. Мне, чтобы написать хотя бы очень мало, нужен огромный материал, весь о данной (какой угодно!) вещи, сознание – всезнания, а там можно – хоть десять строк! Мне стыдно.

Помню отлично всё – дома: отца в старом халате, его смущение нашему подарку (с датой – где она?!), помню его, после открытия, у главного входа, в золотом мундире, спокойного – как капитан, благополучно приведший корабль в гавань, все душевное помню, фактического – ничего, какой ужас – ни одной статуи! М. б. Вы, милая Вера, помните хотя бы две, три… (Знаю, что у лестницы стоял Давид3, ну а потом? Неужели так и писать «белые статуи», «боги и богини», без ни одного имени? Или ВРАТЬ – как Георгий Иванов?!4
(Простите за безумный эгоизм письма, я уже так поверила в наше союзничество, что пишу как себе, не думая о том, что у Вас своя жизнь, свои заботы и т. д.)
Самое горячее спасибо за яйцо – шесть утра – еврея. Да! Узнала, что Иловайский родился в 1832 г. и ОЧЕНЬ была огорчена, ибо Андрей в 1918 г., когда деда арестовали, меня уверял, что ему 93 года.
Дорогая Вера, если будете писать: когда умер Д<митрий> И<ванович>? Мне помнится – в 1919 г., но м. б. (тайная надежда) – позже, т. е. до 90 л<ет> все-таки – дожил? Оля наверное знает. И КОГДА была убита (какой ужас!) Ал<ександра> А<лександровна>? В каком году?5
Какой страшный конец!
ДОМ ТОЧНО ТОЛЬКО ЭТОГО И ЖДАЛ.

Не бойтесь, ни Надю ни Олю не дам и не давала затворницами. Есть хуже затвора, по себе знаю, когда училась в «либеральных» интернатах: «Можешь дойти до писчебумажного магазина „Надежда» но не дальше». Я эти полу-, четверть-свободы! – ненавидела! Дозволенные удовольствия, даже – соизволенные. «Поднадзорное танцевание»…

Насчет Д<митрия> И<вановича> – возвращаюсь к Вашему письму – Вы правы: насквозь-органичен. А в ней – А<лександре> А<лександровне> – жила подавленная, задавленная молодость, все неизжитое, войной пошедшее на жизнь дочерей. (Подсознательно: «Я не жила – и вы не живите!» Заедала их век, а самой казалось, что оне задают ее (несбывшийся). Все это в глубоких недрах женского бытия (НЕБЫТИЯ).
Существо не единолично, но глубоко-трагическое. (Трагедия всех женских КОРНЕЙ.)

Итак, recapitulons :
1) Что можете – о Музее (дату, статуй)
2) Даты/годы смерти Д<мнтрия> И<вановича> и Ал<ександры> А<лександровны>
3) Как он умирал – если знаете.

Милая Вера, отпишу – и тогда буду Вам писать по-человечески. Есть что. Но сейчас беда и из-за внешнего: 1-го Окт<ября> мы должны переехать в Булонь, где гимназия сына, а просто не с чего начать. Вот я и тщусь.
Обнимаю Вас. Вашего Иловайского вчера читала вслух, люди были глубоко взволнованы.
МЦ.
<Приписки на полях:>
P. S. Сейчас выяснила, что Музей был открыт не в 1913 г., как я думала, а в 1912 г., совместно с торжествами памяти 1812 г. Видите – могу ошибиться на год! Отец еще больше году жил, и его травили в печати за «казармы» и слишком тонкие колонки. Он умирая о них говорил. Бесконечное спасибо Вам за помощь.

13

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Camot
28-го августа) 1933 г.

Дорогая Вера,
Сообщаю Вам с огорчением и не без юмора, что моего Дедушку Иловайского опять выгнали – на этот раз из «Сегодня», тех «дальних стран»1, которые я, боясь сглазу – и не Вашего, а своего, и не сглазу, а словом: сказу – не называла. Но, как видите, не помогло, и Дедушка опять вернулся – в сопровождении очень резкого, почти что дерзкого письма, подписанного Мильрудом (?)2.
Вывод: мой Дедушка не простой, а на внука,
2) никогда не надо поступать так, как никогда не поступал. Вера! Я печатаюсь с 17 лет и неделю назад в первый раз сама предложила сотрудничество, – и вот:
…«Так как мы завалены злободневным материалом, мы должны отказаться от предлагаемого Вами». Подпись.
– Знаете мое первое движение? Открытку:
— БЫЛА БЫ ЧЕСТЬ ПРЕДЛОЖЕНА.
Подпись.
Второе:
СЕГОДНЯ, НЕ ИМЕЮЩЕЕ ВЧЕРА, НЕ ИМЕЕТ ЗАВТРА.
Третье – ничего, Schwamm и даже Schlamm druber , третье – коварный замысел наградить кроткого (если бы Вы знали, как сопротивлялся Волошину!) Руднева3 очередным «Живое о живом» – не очень-то живом (а, правда, Д<митрий> И<ванович> – немножко «La Maison des hommes vivants» 4 – если читали) – словом, убедить его в необходимости для Современных) 3<аписок> никому не нужной рукописи. Боюсь только, что слух уже дошел.
Теперь это уже у меня вопрос «чести» (польской), азарта… и даже здравого смысла: может ли быть, чтобы в эмиграции не нашлось места для Иловайского? Куда же с ним?? Неужели – в С.С.С.Р.? Ведь третьего места: ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО – нет, третье – Царство Небесное!
Но – нет худа без добра, в я счастлива, что не огорчила Олю опрометчивым «евреем». Все свои неточности я, благодаря Вам и с благодарностью Вам, исправлю: вместо яйца будет овсянка, «еврея» – еврейская прикровь (люблю это слово!), а деда, взамен рано-встающего, дам бессонным (еще страшней!)
И земля-то спит,
И вода-то спит,
И по селам спят,
По деревням спят,
Одна баба не спит,
На моей коже сидит,
Мою кожу сушит,
Мою шёрстку прядет,
Моё мясо варит!…5

(А – правда – между Пименом (Трехпрудным) и избой: любой – никакой разницы? Те же страхи, сглазы, наговоры, наветы, увозы…)
Получила ответ от Кн<язя> С. М. Волконского: даже Бенуа6 не знает даты открытия Музея. Твердо, должно быть, знал только мой отец7.
Надеюсь, что отчаюсь в точных датах и фактах и буду писать, как помню. Во мне вечно и страстно борются поэт и историк. Знаю это по своей огромной (неконченной) вещи о Царской Семье8, где историк поэта – загнал.
Почему Вы не в Париже (себя – там – не вижу: не хватает воображения на билет даже III класса: честное слово!) – нам бы сейчас нужно было быть вместе.

И вот, тяжелое раздумье: говорить Рудневу, что нас с Иловайским уже выгнали из двух мест, или, наоборот, распускать хвост?

1-го сентября 1933 г. – Письмо залежалось: мне вдруг показалось, что все это нужно мне, а не Вам, но получив Ваше вчерашнее письмо, опять поверила в «общее дело» (саше commune – лучше, п. ч. в «cause» – защита, а что мы делаем, как не защищаем: бывшее от сущего и, боюсь – будущего). Будущего боюсь не своего, а «ихнего», того, когда меня уже не будет, – бескорыстно боюсь. Если бы Вы знали, как я его знаю: в детстве (лет 13-ти) меня однажды водили в идеальное детское общежитие «Сэтлемент», где всё делали сами и всё делали вместе. И вот, на вопрос: – Как понравилось? – я, руководительнице, с свойственным мне тогда лаконизмом: – Удавиться. Будущее – в лучшем случае (NВ! удавленническом!) – «Сэтлемент».
Кончаю II ч<асть> Музея (а I Милюков д<олжно> б<ыть> тоже похерил9, Демидов10 обещал во вторник, а нынче пятница, – Бог с ними всеми!) – музейно-семейную. Если не поместят – пришлю. Остается III ч<асть> – Открытие11, и смерть отца (неразрывно связаны). Отец у меня во II ч<асти> получился живой: слышу его голос, наверное и Вы услышите.
Да! Было у меня на днях разочарование: должна была ехать с С. М. Волконским к своим бабушкам-полячкам, п. ч. оказывается – он одну из них: 84-летнюю! девятилетним мальчиком венчал – с родным братом моей бабушки. (Эта старушка жена брата моей бабушки.) И вот, в последнюю минуту С<ергей> М<нхайлович> не смог: вызвали на свежевыпеченный абиссинский фильм. А я так этой встрече радовалась: 75-летнего с 84-летней, которую венчал! Старушка отлично помнит его мальчиком, а также и его деда-декабриста, «патриарха» с белой бородой и черным чубуком12. – Поехала одна, угрызаясь, что еду чудной местностью (серебристые тополя, ивы, река, деревня), а дети в нашем заплеванном, сардиночном, в битом бутылочным стекле – лесу. Но узнав что моя бабушка 12 лет вместе с сестрами 14-ти и 16-ти во время польского восстания в Варшаве прятала повстанческое оружие (прадед был на русской службе и обожал Николая I), узнав себя – в них, их в себе – утешилась и в С<ергее> М<ихайловиче> и во всем другом. Об этом, Вера, только Вам. Это моя тайна ( – с теми!).
Дату Музея еще не узнала и пока пишу без. Но до «Открытия» еще далёко и непременно воспользуюсь Вашими советами. (Ненавижу слово «пользоваться»: гнусное.)
Обнимаю Вас и люблю.
М.

14

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
12-го сентября) 1933 г.

Дорогая Вера,
Вот ответ Руднева на Иловайского. Все подчеркнутые места – его .
Дорогая М<арина> И<вановна>,
Письмо Ваше получил вчера утром, а рукописи еще нет. А м. б и к лучшему – написать Вам (NB! он от меня усвоил мои тире!) в порядке предварительном, до ознакомления с рукописью, о тех сомнениях, какие у меня есть a priori, по поводу темы.
Не сомневаюсь, что рукопись – интересна и талантлива, как всё, что Вы пишете. И о Музее читал с большим интересом в «Посл<едних> Нов<остях>».
Всё это так, – и всё же чувствую или предчувствую одно «но» Не в имени Иловайского, поверьте, в смысле его «одиозности», а в смысле его значительности. Мы когда-то собирались поместить статью бывшей Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (а ныне матери Марии…)1 о Победоносцеве2: казалось бы, чего уж одиознее, – но фигура в истории русской культуры. А Иловайский? Думаю, что весь несомненный интерес Вашей статьи будет вероятно в описании старого московского интеллигенческого быта. NB! Вера, разве Иловайский – «интеллигент»? Мой отец – «интеллигент»? Интеллигент, по-моему, прежде всего, а иногда и после всего – студент.
А сзади, в зареве легенд,
Идеалист-интеллигент
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката…
(Б. Пастернак, 1905 год)

…Аксаков3 – «интеллигент»? Какое нечувствование ЭПОХИ и духовного ТИПА!!)
(Дальше Руднев:)
…Хорошо, – но мы – жадные (посчитайте тире! МЕНЯ обскакал!), и от Вас ждем Вашего лучшего. На мой личный вкус – таковыми могли бы быть Ваши чисто-литературные воспоминания и характеристики.
(NB! А он не – просто дурак? Хотя старик, но к сожалению дурак. Пусть писатели пишут о писателях, философы о философах, политики о политиках, священники о священниках, помойщики о помойщиках и т. д. – ведь он вот что предлагает!) Но это – о том, чего у Вас нет в руках, а Вы спрашиваете о том, что имеется. Получу, прочту – скажу свое личное впечатление. Переберетесь ли Вы, наконец, в Булонь? (Он этого дико боится, п. ч. в Булони всего один дом, и в нем он живет!) У меня такое чувство: мы с Вами можем переписываться, но не сумеем разговаривать.
Всего доброго, и не сердитесь за предварительный скептицизм.
Преданный Вам
(– в чем выражается?!)
В. Руднев

P. S. А нет ли у Вас стихов 1) новых и 2) понятных для простого смертного. Чувствую, что это задание противоречиво для Вас.

– Вот, Вера, нашего «дедушку» еще раз прогнали. Всё это письмо – не опасение, а предрешение, только Р<уднев>, прослышав о Милюкове, не хочет быть смешным и упор сделал на другом (неисторичности лица).
Почему Степун годами мог повествовать о своих женах, невестах, свояченицах и т. д.4, а я – о единственном своем (!) дедушке Иловайском – не могу?? В единственном № С<овременных> 3<аписок>? Думаю, что для редактора важнее всего: как вещь написана, т. е. кто ее написал, а не о ком. И думать, что мои воспоминания о знаменитом, скажем, литераторе ценнее моих же воспоминаний о сэттере «Мальчике» напр<имер> – глубоко ошибаться. Важна только степень увлеченности моей предметом, в которой вся тайна и сила (тайна силы). С холоду я ничего не могу. Да Вы, милая Вера, это и так, и из себя – знаете!
Чувство, что литература в руках малограмотных людей. Ведь это письмо какого-то подмастерья! Впрочем, не в первый раз! Если бы Вы знали, что это было с Максом!!5
Пишу сейчас открытие Музея, картина встает (именно со дна подымается!) китежская: старики – статуи – белые видения Великих Княжен… Боюсь, что из-за глаз Государя весь «фельетон» провалится, но без глаз – слепым – не дам.
О будь они прокляты, Милюковы, Рудневы, Вишняки, бывшие, сущие и будущие, с их ПОДЛОЙ: политической меркой (недомеркой?).

Скоро напишу о совсем другом: перепишу Вам отрывки из недавнего письма Аси6. А сейчас кончаю, хочу опустить еще нынче.
Обнимаю Вас. Только к Вам иду за сочувствием (СО–ЧУВСТВИЕМ: не жалостью, a mieux! ).

15

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
29-го сентября 1933 г.

Дорогая Вера,
Почему замолчали? Я по Вас соскучилась. Я Вам писала последняя, – это не значит, что я считаюсь письмами, я только восстанавливаю факты.
Знаете ли Вы, что мой Иловайский «потенциально» (русского слова, кажется, нет) принят в Современные Записки?
Нынче я, после долгого перерыва, опять за него принялась, и вот, естественно, вернулась к Вам.
Многое вскрывается в процессе писания. Эту вещь приходится писать вглубь, – как раскопки.
Напишу обо всем, если например, т. е. если буду знать, что всё это Вам еще нужно.
Обнимаю Вас.
МЦ.
<Приписки на полях:>
Здоровы ли Вы? А м. б. – уехали? Не собираетесь ли в Париж? Я бы ОЧЕНЬ хотела!
С «Посл<едними> Нов<остями>» очередные неприятности, впрочем «шитые и крытые».

16

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
5-го октября 1933 г.

Дорогая Вера,
Написала Вам большое письмо, но к сожалению себе в тетрадку – было мало времени, а сказать хотелось именно сейчас и именно то, записала сокращенно, т. е. для Вас бы абсолютно нечитаемо, а сейчас опять нет времени переписывать, но – не пропадет и Вы его все-таки получите и «современности» (будь она треклята!) не утратит.
Пока же:
Сын поступил в школу, значит и я поступила. Целый день, по идиотскому методу франц<узской> школы, отвожу и привожу, а в перерыве учу с ним наизусть, от чего оба тупеем, ибо оба не дураки, Священную Историю и географию, их пресловутые «resume», т. е. объединенные скелеты. (Мур: «Так коротко рассказывать, как Бог создал мир, по-моему, непочтительно: выходит – не только не ‘six jours’ , a ‘six secondes’ . Французы, мама, даже когда верят – НАСТОЯЩИЕ безбожники!» – 8 лет.)
С тоской и благодарностью вспоминаю наши гимназии со «своими словами» («Расскажите своими словами»). И, вообще, человечные – для человека. У нас могли быть плохие учителя, у нас не было плохих методов.
Растят кретинов, т. е. «общее место» – всего: родины, религии, науки, ; литературы. Всё – готовое: глотай. Или – плюй.

«Открытие» мое замолчали1, я теперь о другом рас Я теперь о другом рассаднике «общего места» – Посл<едних> Нов<остях>. Ни да. ни нет. И, другое открытие, даже озарение: все Посл<едние> Нов<ости> – та игра, помните? «Черного и белого не покупайте, да и нет не говорите»… Должно быть, у них нечистая совесть, раз не вынесли (совершенно невинных!) глаз Царя.

Иловайского кончаю совсем. Сейчас пишу допрос (который знаю дословно – от следовательницы, не знавшей, что я «внучка»: рассказывала в моем присутствии, не называя Иловайского, и когда я спросила: «А это, случайно, не Иловайский был?», она: «Откуда вы знаете?»).
Какова вещь, литературно – не знаю, да об этом сейчас, т. е. в первый раз пиша, и не думаю, думать буду, когда начну делать, т. е. править. Сейчас пишу как на курьерских (тоже анахронизм!) – сама обмирая – и больше всего от жути картины.
Вещь, милая Вера, примут или не примут, посвящаю Вам: возвращаю – Вам.
Эпиграф:
– И все они умерли, умерли, умерли2…
а там, где о Сереже и о Наде:
– Как хороши, как свежи были розы…
Так «общее место» Тургенева – заново заживет.

Вы спрашиваете об Асе. Вкратце: человек она замечательный и несчастно-счастливый. «Несчастно» – другие, «счастливый» – сама. Мы очень похожи, но я скорее брат, чем сестра: моя мать ведь хотела мальчика и с первой минуты моего (меня) осознания назвала меня Александр, я была Александр, – так вот всю жизнь и расплачиваюсь. Ася – я – минус Александр. А назвала она в честь той Аси3 («Вы в лунный столб въехали, Вы его разбили!»).
Бегу за своим Георгием (Муром).
Обнимаю Вас и скоро напишу еще.
МЦ.

17

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
24-го Октября 1933 г.

Дорогая Вера, Ваше письмо застало меня на словах, фактически легло на слова: «…гнёл глубокими нишами окон, точно пригнанными по мерке привидений…»1 (NB! Дом. Ряд перечислений: чем гнёл, ибо у меня дом гнетет, и родители сами – гнетомые.) И первым моим движением было – рукопись влево, писчий листок перед собою, но нет времени, нет времени, нет времени! – и пересилил, как всегда, долг, т. е. в данном случае – рукопись (а пять минут спустя долгом будет – ставить суп, а рукопись – роскошью. Нет неизменных ценностей, кроме направляющего сознания долга. Долг, Вера, у меня от матери, всю жизнь прожившей как решила: как не-хотела. Не от отца, кроме должного ничего не желавшего). И, возвращаясь к рукописи: впрочем, «Старый Пимен» – тоже Вам письмо, то же Вам письмо, только куда открытейшее и сокровеннейшее, чем те, в конвертах. (А то письмо, неотосланное, лежит и ждет своего часа. Я ничего не забываю, но – ничего не тороплю.)
Милая Вера, я по Вас соскучилась, не остро – это острие у меня за с двух лет-саморанения – пообтупилось, а может быть – я отупела, и, чтобы чувствовать, нужно время, у меня его нет – кроме того, всё это, пока, только голос, даже не голос, – мысленный голос – вот если бы Вы здесь были и потом бы Вас не было – о, тогда другая песенка, и может быть волчья: волчьего зарезу: тоски, пока же: когда долго нет Ваших писем я, как все люди, скучаю (м. б. немножко больше, чем все люди!).

Милая Вера, не надо благодарить за посвящение, которое прежде всего возвращение – вещи по принадлежности. Но если Вы этому возврату рады – я счастлива. Но, милая Вера, так как я себе, чувству меры в себе, всё-таки не доверяю, – ибо у меня иная мера (единственное, чему в себе доверяю – безмерность, то до напечатания (проставления посвящения) непременно постараюсь, чтобы Вы прочли, а то вдруг Оля на Вас вознегодует, или, упаси Боже, Вы – на меня? Была когда-то такая книга Альтенберга2 «Wie ich es sehe» – так всё у меня «wie ich es sehe». Когда я стараюсь «как другие» – я просто не вижу – ничего.

Еще вопросы: I) … «с головкой античной статуи», может быть «ВОЗРОЖДЕНСКОЙ» статуи, что Вам ближе и что больше Вы? Даю Вас с Надей глядящими на вынос Сережи. Чтобы увидели другие, должна, очень точно, увидеть я. Вам – виднее!
2) В каком месяце или хотя бы в какое время года была убита А<лександра> А<лександровна>? У меня – поздней оченью (последние листья), и все на этом домысле построено. Но как обидно гадать, когда можно знать!
3) Помнится мне, что Надя – в феврале. А Сережа? На месяц? полтора? два? раньше.
(А может быть просто – с возрожденской головкой? Живее. Или важна именно статуя! Как бы я хотела Ваш тогдашний портрет! Зачем – портрет: Вас – тогдашнюю!)
Но вчера Вы для меня неожиданно, незабвенно воскресли. Дворянское собрание, короткие (после тифа?) до плеч волосы, красное платье с шепчущим шлейфом успеха. Вера, по описанию («нет, не широкие, скорее длинные, и не голубые, – светлые, серовато-еще что-то…») у Вас, не сердитесь, КОЗЬИ глаза. Вы когда-нибудь видели козьи глаза? Не ланьи (карие, влажные, и т. д.) а именно козьи, у самой простой козы: светлые, длинные, даже изогнутые (mit einem kecken Schwung , как бывает смелый росчерк), холодные и в тысячу раз более гадательные, притягательные, чем пресловутые русалочьи, в которых, как у рыбы, только испуг и вода.
Радом с Вами шла, можно сказать, шествовала – тоже, тогда, красавица, нынешняя Кн<ягиня> Ширинская, а тогда даже еще не Савинкова, у которой до сих пор глаза совершенно невероятной красоты3. Мы с ней, часто видимся, они вместе с моей дочерью набивают зайцев и медведей («Зайхоз»), зашивают брюхи, пришивают ухи и хвосты (у зайцев и медведей катастрофически маленькие, т. е. очень трудные: не за что ухватиться) и зарабатывают на каждом таком типе по 40 сант<имов>, т. е., дай Бог – 2 фр<анка> в час, чаще – полтора. Она мне говорила о своих угрызениях совести, что до сих пор не ответила на Ваше чудное письмо, а я утешала, что Вы сами подолгу не отвечаете, и по той же причине – исчерпывающего ответа.
Нравитесь Вы себе в красном платье, с козьими глазами? (NВ! в рукописи этого не будет!) Непременно откликнитесь, козьи или нет, но до этого непременно подробно рассмотрите козу (именно козу, ибо у козла, может быть, и даже наверное – другие!).
Вера, а Елпатьевский (С. Я.)4 – мой троюродный дядя: двоюродный брат моего отца – через поле – в тех же Талицах. Мы жили у него на даче в Ялте, зимой 1905 – 1906 г.5, под нами – какие-то «эсдеки», с грудным ребенком, над нами Горькие, и весь сад по ночам звенел шпорами околоточных. Мне бы очень хотелось прочесть Ваше про Елпатьевского – нет ли у Вас машинного оттиска? Давайте обмениваться «отверженцами». Музей мой окончательно закрыт, даже зарыт, с подобающим надгробным словом Милюкова («пристрастие к некоторым членам Царской Фамилии», – в том-то и дело, что она для него «Фамилия», для меня – семья). Если кто-нибудь по дружбе отпечатает (всего 7 рукописных страниц) – пришлю. А Вы мне – Елпатьевского (а м. б. П<оследние> Н<овости> почуяли, что Елпатьевский – мой троюродный дядя? смеюсь, конечно! Кстати, у Милюкова с Новостями одни инициалы).

А «Дедушка» настолько принят, что уже проеден, увы не нами, a «gerante» в виде 1/4 терма4.
Теперь, просьба. Когда, дней через десять, сдам, и начнется бесконечная торговля с Рудневым: сократить, убрать и т. д. – Вера, вступитесь и Вы: моя мечта, чтобы вещь напечатали целиком, а м. б. вместо положительных – отпущенных на нее С<овременными> 3<аписками> – 65.000 знаков окажется 90.000. Видел Руднев только I, анекдотическую, часть «Дедушка Иловайский», увиденный глазами ребенка. II ч<асть> – Дом у Старого Пимена – есть часть осмыслительная, м. б. менее «развлекательная», но более углубительная: судьба дома, рода, – Рок. Уже не картинки, а картины, и некоторые – очень жуткие. Пусть платят за 65 тысяч знаков, пусть печатают – хоть петитом (я бы предпочла курсивом, настолько все это – изнутри!), мне все равно, лишь бы – всё, всю. Пусть разбивают на 2 №, как Макса, бывшее – не торопится. Итак, когда начнутся распри, я к Вам возоплю, – м. 6. надавите на Фундаминского6 (к<оторо>го пишу от фундамент). А то с Максом было ужасно, и все Максино детство, всю Максину чудную мать мне выкинули – и совершенно зря. Они всё боятся, что «их читателю» – «скучно». (Когда стихи – «непонятно»). А тот же читатель отлично все понимает – и принимает у меня на вечерах.
Кончаю. Только еще одно. Никакого «каприза», т. е. прихоти, к<отор>ую я презираю. Все мои «стаканы» – органические, сорожденные со мною стаканы защиты, и никогда – себя: мира высшего (wie ich es sehe) – от мира низшего, в данном Сарином7 случае – гения, старости, бывшей славы – от дряни.
А деспотизм – да, только – просвещенный, по прямой линии от деда А. Д. Мейна, который разбил жизнь моей матери и которого моя мать до его и своего последнего вздоха – боготворила8.
А поляки – особ статья, но статья очень сильная.
Обнимаю Вас. А отвечать – не спешите. Сущее тоже не торопится.
МЦ.

18

Clamart (Seine)
10-го ноября 1933 г., канун Armistice 1
( – а у нас, Вера, война никогда не кончилась).

Дорогая Вера,
Это письмо должно быть коротко – Вам их много придется читать2. И ответа на него не нужно – Вам их много придется писать.
Хочу только, чтобы увидели: Кламар, в котором Вы может быть никогда не были, но всё равно, – любая улица – любой ноябрьский день с дождем – я, которую Вы наверное в лицо не помните – с Муром, которого Вы никогда не видели (4 ч. дня, разбег школьников) – и: – Мама, почему Вы плачете? Или это – дождь? – Дождь, Мур, дождь!

И не знаю – дождь иль слезы
На лице горят моем!

Вера, это были слезы больше чем женского сочувствия: fraternite на женский лад – восхищения – сострадания (я ведь знаю, как в жизни всё иначе) – глубочайшего удовлетворения – упокоения – и чего-то бесконечно-большего и совсем несказанного.
Мур шел и показывал мне свой орден «pour le merite» , я думала о Вашем, и вдруг поняла, что тот каменный медальон, неоткрывающийся, без ничего, кроме самого себя, который я с Вашего первого письма хотела послать Вам, как Ваш, и не посылала только из-за цепочки, мечты о цепочке, так и не сбывшейся – что тот «медальон» вовсе и не медальон, а именно орден, и никакой цепочки не нужно. (Нужна, конечно, потому что в быту орденов не носят, но послать можно – и без.)
Теперь – ждите. Не завтра (Armistice) и не в воскресенье, а в самом начале недели. Голубой – а больше не скажу.
Вашу карточку показывала Е<вгении> И<вановне>3. Сказала, что были еще лучше. А больше никому.
Обнимаю Вас.
М.
Рукопись нынче сдала.

19

Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
20-го ноября 1933 г.

Милая Вера,
Ваше письмо такое, каким я его ждала, – я Вас знаю изнутри себя: той жизни, того строя чувств. Вы мне напомнили Блока, когда он узнал, что у него родился сын (оказавшийся потом сыном Петра Семеновича Когана, но это неважно: он верил)1. Вот его слова, которые я собственными глазами читала: – «Узнав, не обрадовался, а глубоко – задумался…»2
А что Вы лучше одна, чем когда Вы с другими – Вера, как я Вас в этом узнаю, и в этом узнаю! У меня была такая запись: «Когда я одна – я не одна, когда не-одна – одна», т. е. как самая брошенная собака, не вообще-брошенная (тут-то ей и хорошо!), а к волкам брошенная. А м. 6. я – волк, а они собаки, скорей даже так, но дело не в названии, а в розни.
А Вы, Вера, не волк, Вы – кроткий овец (мне кто-то рассказывал, .что Вы все время читаете Жития Святых, – м. б. врут? А если не врут – хорошо: гора, утро, чистота линий, души, глаз, – и вечная книга…) Все лучшие люди, которых я знала: Блок, Рильке, Борис Пастернак, моя сестра Ася – были кроткие. Сложно-кроткие. Как когда-то Волконский сказал о музыке (и пространстве, кажется)

ПОБЕДА ПУТЕМ ОТКАЗА3

А природное, рожденное овечье состояние я – мало ценю. (Начав с коз, перешла к овцам!)

Итак, скоро увидимся? Радуюсь.
Хотела бы, Вера, долгий вечер наедине – как в письме. Но Вас люди съедят. Знайте, что на дорогах жизни я всегда уступаю дорогу.

Честолюбия? Не «мало», а никакого. Пустое место, нет, – все места заполнены иным. Всё льстит моему сердцу, ничто – моему самолюбию. Да, по-моему, честолюбия и нет: есть властолюбие (Наполеон), а, еще выше, le divin orgueil (мое слово – и мое чувство), т. е. окончательное уединение, упокоение.
И вот, замечаю, что ненавижу всё, что -любие: самолюбие, честолюбие, властолюбие, сластолюбие, человеколюбие – всякое по-иному, но все – равно. Люблю любовь, Вера, а не любие. (Даже боголюбия не выношу: сразу религиозно-философские собрания, где всё, что угодно, кроме Бога и любви.)

Об Иловайском пока получила следующий гадательный отзыв Руднева: «Боюсь, что Вы вновь (???) отступаете от той реалистической манеры (???), которой написан Волошин». Но покровительствующая мне Евгения Ивановна уже заронила словечко у Г<оспо>жи Фондаминской4 (мы незнакомы) и, кажется, (между нами) Дедушку проведут целиком. Я над ним дико старалась и потеряла на нем (1 1/2 месяца поправок) около пятисот фр<анков> на трех фельетонах в Последних Новостях.
Кое-что, думая о Вас и об Оле, смягчила. Напр<имер>, сначала было (А<лександра> А<лександровна>) – «Она, сильно говоря, конечно была отравительницей колодца их молодости», – стало: огорчительницей (курсивом).

Ну, вот.

Теперь во весь опор пишу Лесного Царя, двух Лесных Царей – Гёте и Жуковского5. Совершенно разные вещи и каждая – в отца.
И в тот же весь опор сейчас мчусь за Муром в школу. Он Вам понравится, хотя целиком дитя своего века, который нам не нравится.

Орден6 отослан в субботу, думала, что Вы уже в Париже и что – разминетесь, но кто-то сказал, что Вы задержались.
Обнимаю Вас и Gluck auf! И – Muth zum Gluck! Во всяком случае – Muth! (Рифма – gut ).
МЦ.
<Приписка на полях:>
Из ляписа-лазури (ордена) в древности делали краску ультрамарин.

20

Clamart (Seine) ,
10, Rue Lazare Carnot
27-го ноября 1933 г.

Дорогая Вера,
Вы в сто, в тысячу, в тысячу тысяч раз (в дальше я считать не умею) лучше, чем на карточке – вчера это было совершенно очаровательное видение: спиной к сцене, на ее большом фоне, во весь душевный рост, в рост своей большой судьбы1. И хорошо, что рядом с Вами посадили священника, нечто неслиянное, это было как символ, люди, делая, часто не понимают, что они делают – и только тогда они делают хорошо. «Les Russes sont souvent romantiques» – как сказал этот старый профессор2. Перечеркиваю souvent и заканчиваю Жуковским: «А Романтизм, это – душа». Так вот, вчера, совершенное видение души, в ее чистейшем виде. Если Вы когда-нибудь читали или когда-нибудь прочтете Hoffmansthal’a3 «Der Abenteurer und die Sangerin» – Вы себя, вчерашнюю, моими глазами – увидите.
И хорошо, что Вы «ничего не чувствовали». Сейчас, т. е. именно когда надо, по заказу, – чувствуют только дураки, которым необходимо глазами видеть, ушами слышать и, главное, руками трогать. Высшая раса – вся – либо vorfuhlend либо nachfuhlend . Я не знаю ни одного, который сумел бы быть глупо-счастливым, просто-счастливым, сразу – счастливым. На этом неумении (неможении) основана вся лирика.
Кроме всего, у Вас совершенно чудное личико, умилительное, совсем молодое, на меня глядело лицо той Надиной4 подруги – из тех окон.
Вера, не делайте невозможного, чтобы меня увидеть. Знайте, что я Вас и так люблю.
Но если выдастся час, окажется в руках лоскут свободы – либо дайте мне рпеи , либо позвоните Евгении Ивановне Michelet 08-49 с просьбой тотчас же известить меня. Но имейте в виду, что я на путях внешней жизни, в частности в коридорах и нумерах никогда не посещаемых гостиниц – путаюсь, с челядью же – дика: дайте точные указания.
Если же ничего не удастся – до следующего раза: до когда-нибудь где-нибудь.
Обнимаю Вас и от души поздравляю с вчерашним днем.
МЦ.

– А жаль, что И<ван> А<лексеевич > вчера не прочел стихи – все ждали. Но также видели, как устал.
<Приписка на полях:>
P. S. Только что получила из Посл<едних> Нов<остей> обратно рукопись «Два Лесных Царя» (гётевский и жуковский – сопоставление текстов и выводы: всё очень членораздельно) – с таким письмом: – «Ваше интересное филологическое исследование совершенно не газетно, т. е. оно – для нескольких избранных читателей, а для газеты – это невозможная роскошь».
Но Лесного Царя учили – все! Даже – двух. Но Лесному Царю уже полтораста лет, а волнует как в первый день. Но всё пройдет, все пройдут, а Лесной Царь – останется!5
Мои дела – отчаянные. Я не умею писать, как нравится Милюкову. И Рудневу. Они мне сами НЕ нравятся!


11

1 Цветаева получила, наконец, воспоминания В. Н. Буниной о семье Иловайских. См. письмо 9 и комментарий 3 к нему.
2 Церковь Преподобного Пимена в районе М. Дмитровки (ныне ул. Чехова). Разрушена в 1932 г.
3 Церковь Флора и Лавра была расположена на Мясницкой улице. Разрушена в 1933 г.
4 «Кремль» – газетно-журнальное издание, выходившее в Москве в 1897 – 1916 гг. Его издателем и редактором был Д. И. Иловайский.
5 В доме Д. И. Иловайского на одной из дверей висел охотничий рог, которым хозяин сзывал гостей на трапезу. Роландов рог – Роланд (ум. 778) – рыцарь Карла Великого, по преданию, погибая в неравной схватке с врагами, затрубил в рог; Карл его услышал и отомстил врагам. В 1921 г. Цветаевой было написано стихотворение «Роландов рог» (см. т. 2).
6 С. М. Волконский. Мои воспоминания: В 2 т. Берлин: Медный всадник, 1923. См. также статью «Кедр» (т. 5).
7 Эрио – правильно: Эррио Эдуар (1872 – 1957) – лидер французской партии радикалов. Бальбо Чезаре (1789 – 1853) – итальянский политик, писатель. Был лидером национальной партии. Росси Пеллегрино (1787 – 1848)–во времена февральской революция во Франции министр внутренних дел, полиции и финансов. Отличался крайней реакционностью, был убит революционерами.
8 Воспоминания В. Н. Буниной о ее дяде, С. А. Муромцеве (см. комментарий 3 к письму 8) были напечатаны в «Последних новостях».
9 Дом для престарелых под Парижем.
10 Газета под названием «Голос» выходила в Санкт-Петербурге. А. Д. Мейн был ее московским обозревателем. Заведовал также неофициальной частью «Московских губернских новостей».
11 В Sainte-Genevieve-de-Bois находится главное кладбище русской эмиграции.
Мразовский. – Правильно: Мрозовский Иосиф Иванович (ок. 1848 – 1934).
12 Воспоминания Цветаевой о Д. И. Иловайском в «Последних новостях» напечатаны не были. (Опубликованы в 1934 г. в «Современных записках», № 54.)
13 Бернацкие – старинный дворянский род шляхетского происхождения, был внесен в одну из частей книги княжеских родов Смоленской губернии.
14 См. т. 5.

12

1 См. комментарий 5 к письму 10.
2 А. А. Вырубова, автор воспоминаний «Страницы моей жизни» (Берлин: Изд-во О. Дьяковой, б. г.) и дневников «Фрейлина ее величества» (Рига: Ориент, 1928).
3 По-видимому, имеется в виду копия скульптуры «Давид» (1501 – 1504) работы Микеланджело Буонарроти (1475 – 1564).
4 О мемуарах Г. В. Иванова см. очерк «История одного посвящения» (т. 4) и письмо 80 к С. Н. Андрониковой-Гальперн.
5 См. «Дом у Старого Пимена» (т. 4), а также в заметке А. И. Цветаевой «Плоды и корни» (Звезда. 1979. № 4. С. 188).

13

1 См. письмо 10 и комментарий 1 к нему.
2 Мильруд Михаил Семенович (1883 – 1941?) – журналист. Соредактор и издатель газеты «Сегодня».
3 См. письма к В. В. Рудневу.
4 Роман французского писателя Клода Фаррера. (См. комментарий к очерку «Дом у Старого Пимена» в т. 5.)
5 Присказка из русской народной сказки «Медведь – липовая нога».
6 Бенуа Александр Николаевич (1870 – 1960) – русский художник, историк искусства. С 1926 г. жил во Франции.
7 Музей изящных искусств им. Александра III был открыт 31 мая 1912 г.
8 «Поэма о Царской Семье» (см. т. 3).
9 См. комментарий 4 к письму 10.
10 Демидов И. П. – см. письмо к нему.
11 «Открытие музея» было напечатано в парижском журнале «Встречи», 1934, № 2 (См. т. 5).
12 Волконский Сергей Григорьевич (1788 – 1865) – декабрист, участник Отечественной войны 1812 г.

14

1 Кузьмина-Караваева (урожденная Пиленко, по второму мужу Скобцова, в монашестве – Мать Мария) Елизавета Юрьевна (1891 – 1945) – поэтесса, автор нескольких эссе. С 1919 г. в эмиграции, в 1932 г. постриглась в монахини.
2 Победоносцев Константин Петрович (1827 – 1907) – русский государственный деятель, юрист, обер-прокурор Синода в 1880 – 1905 гг.
3 Писатель С. Т. Аксаков.
4 Вероятно, Цветаева имеет в виду автобиографические «Мысли о России» Ф. А. Степуна, публиковавшиеся в «Современных записках» с перерывами с 1923 по 1928 гг. (9 номеров).
5 То есть с очерком «Живое о живом».
6 Следы письма А. И. Цветаевой в бумагах В. Н. Буниной не обнаружены. (НП. С. 516). Возможно, что отрывки из него Цветаева переписала в тетрадку вместе с неотправленным письмом к В. Н. Буниной (см. письмо 16).

16

1 То есть очерк «Открытие музея». См. комментарий 11 к письму 13.
2 Свое намерение сделать эти слова из стихотворения И. С. Тургенева «Как хороши, как свежи были розы…» эпиграфом к «Дому у Старого Пимена» Цветаева не осуществила.
3 То есть героини повести И. С. Тургенева «Ася».

17

1 Цитата из очерка «Дом у Старого Пимена».
2 Альтенберг Петер (настоящее имя Рихард Энглендер; 1859 – 1919) – австрийский писатель. «Как я это вижу» – его первая книга (1896).
3 Ширинская-Шихматова (урожденная Зильберберг, в первом браке – Сомова, во втором – Савинкова; ум. в 1940 г.) Евгения Ивановна. См. также письмо 29.
4 Елпатьевский Сергей Яковлевич (1854 – 1933) – писатель-народник.
5 О пребывании Цветаевых в Ялте см.: А. Цветаева. С. 185 – 210.
6 Правильно: Фондаминский (псевдоним Бунаков) Илья Исидорович (1880 – 1942) – один из редакторов «Современных записок». Больше других редакторов благоволил к Цветаевой.
7 Имеется в виду Сара Бернар. …все мои «стаканы» – «…мой стакан – через всю террасу – в дерзкую актрису, осмелившуюся обозвать Сару Бернар старой кривлякой…» («Живое о живом»). См. также стихотворение «Даме с камелиями» и комментарий к нему в т. 1.
8 См. «Мой Пушкин» в т. 5 («Когда мой дед, А. Д. Мейн, поставил ее…» и т. д.).

18

1 11 ноября 1918 г. состоялась капитуляция Германии, что практически означало окончание первой мировой войны.
2 Письмо Цветаевой – отклик на присуждение И. А. Бунину Нобелевской премии. См. также письмо 69 к А. А. Тесковой (т. 6).
3 Е. И. Ширинская-Шихматова.

19

1 См. письма 11 и 14 к Р. Б. Гулю и комментарии к ним (т. 6).
2 Цитата из воспоминаний о Блоке З. Н. Гиппиус «Мой лунный друг».
3 Ср. стихотворение М. Цветаевой «Прокрасться», 1923 (т. 2).
4 Фондаминская (урожденная Гавронская) Амалия Осиповна (ум. в 1935 г.) – жена И. И. Фондаминского.
5 См. следующее письмо.
6 См. предыдущее письмо.

20

1 Письмо написано под впечатлением чествования И. А. Бунина русскими организациями по случаю присуждения ему Нобелевской премии, которое состоялось в Париже 26 ноября 1933 г.
2 …старый профессор – французский славист Эмиль Оман (1859 – 1942), активный участник франко-русских литературных встреч в Париже в конце 1920-х – начале 1930-х гг. На чествовании И. А. Бунина выступил с приветственной речью.
3 Гофмансталъ Гуго фон (1874 – 1929) – австрийский писатель.
4 Надя Иловайская – «…с …Надей я была закадычной подругой в гимназии», – писала В. Н. Бунина («Жизнь Бунина. Беседы с памятью». М.: Сов. писатель, 1989. С. 269).
5 Статья М. Цветаевой «Два „Лесных Царя»» была опубликована в журнале «Числа» (Париж. 1934. № 10). См. т. 5.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941