Страницы
1 2 3 4 5

В. Н. Буниной 4

31

Vanves (Seine)
33, Rue J. B. Potin
10-го января 1935 г.

С Новым Годом, дорогая Вера!
Я все ждала радостной вести о Вашем приезде, потом усумнилась в Вашем желании меня видеть из-за моего неответа, и вдруг, вчера узнаю от Даманской, что в редакции (П<оследних> Н<овостей>) говорят, что Вы вообще не приедете, п. ч. пять этажей, и что И<ван> А<леексеевич> не то уехал, не то на днях уезжает в Grasse. Конечно, это – слух, но мне приятно, что нет доказательства Вашей на меня обиды. Знайте, дорогая Вера, что я вообще в жизни делаю обратное своим желаниям, живу, так сказать, в обратном от себя направлении, – в жизни, не в писании. – Ну, вот. –
Живу сейчас под страхом терма – я НЕ богема и признаю все внешние надо мной права – на к<отор>ый (терм) у меня пока только 200 фр<анков> от Руднева, который по сравнению с Демидовым оказался моим добрым гением. На Демидова, кстати, жалуются все – кроме Алданова, которого все жалуют. Даманская спросила в редакции, почему не идет мой рассказ1. – И не пойдет, он слишком длинен, а она отказывается сократить. (Поляков, очень ко мне расположенный, но совершенно бессильный.) – Сколько строк? – 384. – Но у меня (говорит Даманская) – постоянно бывает 360, а у других – еще больше. В чем дело? – Молчание. Тогда она стала просить Алданова вступиться, но Алданов только развел руками2.
Но с этим рассказом (qui n’en est pas un – Сказка матери: говорят мать и две девочки – наперебой) – странная вещь. Ко мне пришел Струве3 и заявил, что они требуют доведения его до 300 строк – и подал мне мысль обратиться к И<вану> Ал<ексеевичу> с просьбой урезонить Демидова. Я тут же написала письмо и приложила рукопись, с просьбой хотя бы глазами удостовериться, что сократить немыслимо, ибо всё – от слова к слову, или – как играют в мяч. Струве все это забрал и обещал доставить И<вану> Ал<ексеевичу> в собственные руки. Прошел месяц, – ответа от И<вана> Ал<ексеевича> нет (да я и не очень надеялась), но вот что удивительно – и от Струве нет, на два моих письма, достоверно – полученных. М. б. он просто рукопись – потерял?
– Второй эпизод. – Погиб Н. П. Гронский4, оказавшийся (поэма Белла-Донна) настоящим, первокачественным и первородным поэтом. Я знала его почти мальчиком (1928 г.), потом мы разошлись. Я написала о его поэме статью на 2 фельетона, к<отор>ую мне его отец («П<оследние> Нов<ости>») посоветовал разбить на две отдельные вещи под разными названиями. Я, из любви к ушедшему и сочувствия к оставшимся (родители его обожали, и каждое слово о нем в печати для них – радость), согласилась, т. е. подписала вещь посредине5. (Чудовищно!) И – молчание. А ведь это – отец, и этот отец – друг Демидова, Демидов его вел за гробом.

Дома мне очень тяжело, даже (другому бы!) нестерпимо – у меня нет Вашего дара окончательного отрешения, я все еще ввязываюсь. Все чужое. Единственное, что уцелело – сознание доброкачественности С<ергея> Я<ковлевича> и жалость, с к<отор>ой, когда-то, все и началось. Об Але в другой раз, а м. б. лучше не надо, ибо это – живой яд. А бедного Мура рвут пополам, и единственное спасение – школа. Ибо наш дом слишком похож на сумасшедший. Все – деньги: были бы – разъехались бы, во всяком случае поселила бы отдельно Алю, ибо яд и ад – от нее.
Но у меня над столом карточки Рильке и З. Унсет, гляжу на них и чувствую, что я – их6.
Простите за эгоизм письма, будьте таким же эгоистом, чтобы мне не было стыдно.
Обнимаю Вас и бегу за Муром в школу.
МЦ.

32

Vanves (Seine)
33, Rue J. В. Potin
6-го февраля 1935 г.

Дорогая Вера,
Знаете ли Вы, что я ничего не получила с писательского вечера?
Было – так: я послала Алю с вежливым письмом к Зеелеру1 – 1-го февраля, решив, что достаточно ждать – и вот их беседа.
Он: – Привет принимаю, а суммы никакой не дам. Аля: – Почему? – П. ч. мне сказали, что Ваша мать уже получила с бриджа для молодых писателей. Мы же получили всего 89 прошений и 50 удовлетворили. Аля: – Моя мать ни о каком бридже не слышала. Он: – Да? Если это так – пусть подтвердит письменно – проверять не буду – и тогда постараюсь ей что-нибудь наскрести.
Вера! Я – взорвалась. Во-первых – на Алю, – вот уж не моя кровь! Стоять такой овцой, – ни слова негодования, ни звука в защиту – а как умеет дерзить! (мне). Во-вторых – на Зеелера1. Кто-то сказал, и этот, не проверив, сразу исключил меня из числа получающих. И «наскрести», – точно я нищенка, последняя из последних.
Вот мое письмо к нему:
1-го февр<аля> 1935 г.
Милостивый государь, Г<осподи>н Зеелер,
Новогодний вечер писателей устраивается для неимущих писателей. Я – писатель: 25 лет печатной давности, и я – неимущий: пожалуйте ко мне по адр<есу> на заголовке и удостоверьтесь.
Поэтому я на пособие в абсолютном праве.
Вам «кто-то сказал», что я, в качестве «молодого писателя» (25 лет давности!) «получила» с какого-то «бриджа», и Вы, не дав себе труда проверить, не запросив меня, исключили меня из числа получающих с писательского новогоднего вечера и удовлетворили все прошения – в числе нескольких десятков – кроме моего. Когда же Вы узнали, что я ни о каком бридже и не слышала, Вы предложили мне подтвердить это письменно и обещали тогда «наскрести» – что сможете.
Предупреждаю Вас, что никаких «оскребков» не приму, ибо не подачки прошу, а законно мне полагающегося. Если вечер устраивают, то в первую голову Для таких вопиюще-неимущих несомненно-писателей, как Бальмонт, Ремизов и я.
Когда я, на вопрос: – Хорошо, по крайней мере, получили с писательского вечера? – отвечаю: – Ничего, – люди сначала не верят, а потом негодуют – те самые, что шли на этот вечер с целью помочь. Моя неполучка компрометирует всё учреждение.
Сообщите, пожалуйста, мое письмо в Ревизионную Комиссию Союза Писателей и знайте, что я от своего права не отступлюсь и буду добиваться его всеми средствами общественной гласности.
Марина Цветаева

Послано 1-го, нынче 6-ое, ответа нет и наверное не будет. Нарочно сообщаю Вам точный текст письма, ибо наверное до Вас дойдут слухи, что я написала «ужасное» и т. д. письмо – чтобы Вы знали меру этих Ужасов.
Я не знаю – кто распределяет. Если у Вас среди них есть знакомые – Вера, вступитесь – потому что я в нищенстве и в бешенстве и, если не дадут, непременно заявлю об этом с эстрады в свое следующее выступление «Последняя любовь Блока» – через месяц2. Я уже теперь хотела (2-го февр<аля>, совместное выступление с Ходасевичем)3, но я только что отправила письмо, а кроме того – не хотелось вмешивать Ходасевича, т. е. устраивать скандал на общем вечере.
– Народу было – зрительно – много: полный зал, но зал – маленький: «Societes Savantes», человек 80. Заработали мы с Ходасевичем ровно по 100 фр<анков>, так что я не смогла даже оплатить двух мес<яцев> Муриного учения (160 фр<анков> – как мечтала. 100 фр<анков>, два фр<анка> мелочью и метровый билет – на возврат.

Вера! Другое. Мне очень спешно нужен возможно точный адр<ес> Оли Иловайской (не знаю ее нынешней фамилии) для ОЧЕНЬ важного для нее дела, пока – тайного4. Если Вы мне в следующем письме дадите слово, что никому не скажете, расскажу – всё. Повторяю, очень важное и радостное для нее.

С<ергей> Я<ковлевич> едет в город, хочу отправить с ним, обрываю и обнимаю.
Жду 1) впечатления от «писательского вечера» и по возможности содействия 2) Олиного адр<еса> 3) Слова.
МЦ.
Не забудьте Олину фамилию.

33

Vanves (Seine)
33, Rue J. Б. Potin
11-го февраля 1935 г.

Дорогая Вера,
Во-первых и в срочных: с Зеелером – улажено, т. е. очень обиделся и выдал мне 150 фр<анков>. Больше было дано только слепому Плещееву1, слепому Амфитеатрову2 и Миронову3 – на похороны.
Оказалось, что Зеелера кто-то (кого он так, по благородству, и не назвал, но мне кажется – Ю. Мандельштам4) уверил, что я получила не то 300, не то 500 с какого-то бриджа, и он, естественно, усумнился – давать ли мне еще. Но – что для меня самое важное – оказывается – он и «дамы» (Цейтлин5, Ельяшевич6 и еще другие мои bete-noir’ ы)7 – совершенно разное: я-то ведь вознегодовала на их недачу (с какого права?!), их хотела посрамить, а оне в это дело и не влезали. Во всем виноват какой-то досужий сплетник и, даже, врец.
– В конце концов мы с Зеелером даже подружились: он тоже похож на медведя и даже – дя. (КАМЧАТСКИМ МЕДВЕДЕМ НА ЛЬДИНЕ8…)
Значит, всё спокойно. Спасибо за готовность помочь.

Второе: я сейчас внешне закрепощена и душевно раскрепощена: ушла – Аля, и с нею относительная (последние два года – насильственная!) помощь, но зато и вся нестерпимость постоянного сопротивления и издевательства. После нее я – вот уже 10 дней – все еще выношу полные углы и узлы тайной грязи, всё, годами скрытое от моих доверчивых и близоруких глаз. Были места в кухне, не подметенные ни разу. Пуды паутины (надела очки!) – и всё такое. Это было – жесточайшее и сокровенно-откровеннейшее наплевание на дом. Сор просто заметался (месяцами!) под кровать, тряпки гнили, и т. д. – Ох! –
Ушла «на волю», играть в какой-то «студии», живет попеременно то у одних, то у других, – кому повяжет, кому подметет (это для меня возмутительней всего, после такого дома!) – всех очарует… Ибо совершенно кругла, – ни угла.
А я, Вера, нынче в первый раз смогла подойти к столу в 6 ч., когда начала это письмо – и уже гроза близкого ужина. С утра протрясла 3 печи, носила уголь, мела, выносила и приносила помойку, ставила и снимала (с печей) чайники, чтобы не жечь газа, 8 концов за Муром (total – 2 heures ), готовила, мыла посуду, мыла пол в кухне, опять подкладывала и протрясала… Всё в золе, руки – угольщиковы, неотмываемые.
Но – нет Алиного сопротивления и осуждения, нет ее цинической лени, нет ее заломленных набекрень беретов и современных сентенций и тенденций, нет чужого, чтобы не сказать больше. Нет современной парижской улицы – в доме.
Ушла внезапно. Утром я попросила сходить Муру за лекарством – был день моего чтения о Блоке и я еще ни разу не перечла рукописи – она сопротивлялась: – Да, да… И через 10 мин<ут> опять: – Да, да… Вижу – сидит штопает чулки, потом читает газету, просто – не идет. – «Да, да… Вот когда то-то и то-то сделаю – пойду…»
Дальше – больше. Когда я ей сказала, что так измываться надо мной в день моего выступления – позор, – «Вы и так уж опозорены». – Что? – «Дальше некуда. Вы только послушайте, что о Вас говорят».
Но было – куда, ибо 10 раз предупредив, чтобы прекратила – иначе дам пощечину – на 11 раз: на фразу: «Вашу лживость все знают» – дала. – «Не в порядке взрослой дочери, а в порядке всякого, кто бы мне это сказал – вплоть до Президента Республики». (В чем – клянусь.)
Тогда С<ергей> Я<ковлевич>, взбешенный (НА МЕНЯ) сказал ей, чтобы она ни минуты больше не оставалась, и дал ей денег на расходы.
Несколько раз приходила за вещами. Книг не взяла – ни одной. – Дышу. – Этот уход – навсегда. Жить с ней уже не буду никогда. Терпела до крайности. Но, Вера, я не бальмонтова Елена9, которой дочь10 буквально (а м. б. и физически!) плюет на голову. Я, в конце концов – трезва: ЗА ЧТО?
Моя дочь – первый человек, который меня ПРЕЗИРАЛ. И, наверное – последний. Разве что – ее дети.
Родство для меня – ничто. Т. е. внутри – ничто. Терпя годы, я внутри не стерпела и не простила – ничего. Это нас возвращает к «дедушке» Иловайскому.

– Вера! Через меня Оле будет большое наследство, Да, да, через меня, через «Дом у Старого Пимена».
Было – так. Летом я получила письмо от одного парижского адвоката, мне незнакомого, просившего о свидании. Пошла с моим вечным компаньоном и даже аккомпанементом – Муром.
– У меня для Вас радостная весть. Я знаю, что Вы очень нуждаетесь. Вы – наследница порядочного состояния.
– Я?? Но у меня же никого нет, – из тех, – все же умерли. – Вы же внучка Д. И. Иловайского? – Нет. – Но как же? (Объясняю.) – Значит, я плохо читал… Вот – жалость! Дело в том, что у Д<митрия> И<вановича> здесь остались бумаги, и на них заявила права одна дама в Ницце… (рассказ о явной авантюристке)… но я из Вашей вещи знал, что есть – внучка, только я понял, что – Вы…
– Не только внучка, но дочь – Оля Иловайская, в Сербии, и еще правнучка – Инна, дочь его внука Андрея. Но и внучка есть – Валерия. Три женских поколения: Ольга – дочь, Валерия – внучка, и Инна – правнучка. А я – ни при чем.
И опять refrain «какая жалость»…
Человек оказался сердечный, расстались друзьями, – все горевал, что Муру ничего не попадет (Мур его очаровал солидностью и басовитостью.)

Написала Асе – узнать адр<ес> Валерии и польских дедушки и бабушки этой самой «Инны» – Андрей был женат на польке11. Ответа не получила.
А на чтении о Блоке – опять он. – В чем же дело? Где же наследницы? А то – дама не унимается.
Нынче же сообщу ему адрес Оли. Не удивитесь, что тогда же не известила ее: мне важно было сперва снестись с теми, в России, хотя бы из-за трудности этого, – я знала, что Олю-то легко найти, мне хотелось – всех сразу. Еще напишу Асе – иносказательно, конечно.
Но Оля, во всяком случае, получит – и, как дочь – большую часть. А авантюристка – ничего. (П. ч. мы обе – не внучки!)
Вот – мой секрет.
А тайна – от сглазу, просто – от глазу, не надо – до поры. Вот, когда – получит, или сама – объявит…
Но все-таки, Вера, здорово – через «Старого Пимена». Сослужил – святой.

И мне простите почерк. (Ваш – чудный! Не прощать, а – благодарить: ЛИЧНОСТЬ.)
Рада, что понравилось «Мать и Музыка». А сама мать – понравилась? Я ей обязана – всем.

Пишете ли? Пишите, Вера! Времени никогда нет, а писать – нужно, ведь только тогда из него и выходишь, ведь только так оно и остается!
Сердечно желаю И<вану> А<лексеевичу> быстрого выздоровления, – какая обида! Обнимаю Вас и люблю. Спасибо за все.
МЦ.
А Вы – никогда не приедете?

34

Дорогая Вера.
Хотите – в среду, т. е. послезавтра, 1-го мая, – только не к завтраку, а к обеду? Могли бы быть у Вас начиная с шести. А то, в четверг мы едем с Муром в другой загород, с утра, а до воскресенья – далёко.
Если среда (6 ч., 6 1/2 ч.) подходит – не отвечайте.
Целую Вас, сердечный привет Вашим.
МЦ.
Люблю не четверги и воскресенья, а среды и субботы: кануны (свободы, которой нет).
Vanves (Seine)
33. Rue J. В Potin
29-го апреля <1935>, понедельник, 2-ой день Пасхи.

35

Дорогая Вера,
– Отлично. –
Будем в субботу к 6 ч.
Целую.
МЦ.
Vanves (Seine)
33, Rue J. B Potin
30-го апреля 1935 г., вторник

36

Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
7-го мая 1935 г.

Дорогая Вера,
Я слышу – что-то дают писателям с Пушкинского вечера1, или – будут давать – (а писатели, как шакалы, бродят вокруг и нюхают…)
Я нынче написала Зеелеру и ему же подала прошение, но, м. б. – вернее – еще кого-нибудь попросить?
Мне до зарезу нужны деньги – платить за Мура в школу (2 месяца, итого 160 фр<анков> + неизбежные «fournitures» ,-B общем 200 фр<анков>).
– Почему он не в коммунальной? – П. ч. мой отец на свой счет посылал студентов за границу, и за стольких гимназистов платил и, умирая, оставил из своих кровных денег 20.000 руб<лей> на школу в его родном селе Талицах Шуйского уезда – и я вправе учить Мура в хорошей (хотя бы тем, что в классе не 40 человек, а 15!) школе. Т. е. – вправе за него платить из своего кармана, а, когда пуст – просить.

Только всего этого, милая Вера, «дамам» не говорите, просто напомните, чтобы меня, при дележе, не забыли, и внушите, чтобы дали возможно больше.

В очередных «Совр<еменных> 3<аписках>» будут только мои стихи2, а это – франков сорок, да и то – когда??

Простите за просьбу, целую, спасибо за Мура, который в восторге от того мальчика, говорит: – умный и хорошо дерется.

МЦ.
Черкните, есть ли надежда на получку, чтобы мне знать, можно ли мне обнадежить директора.
Расскажу, при встрече, очень смешную вещь про Мура в школе.
– Когда увидимся?

37

Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
2-го июня 1935 г., воскресенье

Дорогая Вера,
Я не так просто смотрю на Вас – и на себя, чтобы подумать, что Вы меня просто – забыли. Не увидься мы с Вами ни разу за все Ваше пребывание – я бы этого не подумала.
О Вас говорят, что Вы – равнодушная. И этого не думаю.
Вы – отрешенная. От всего, что – Вы («я»). Все для Вас важней и срочней собственной души и ее самых насущных требований. А так как я – все-таки – отношусь к Вашей собственной душе, то и мною Вы легко поступитесь – для первого встречного, Вам ненужного – гостя или дела. Если бы я Вам была менее родная – простите за гиперболизм, но он уясняет: если бы я для Вас была менее – Вы, Вы бы со мной больше считались – в жизни дней, – и совсем уже гипербола: – и считали бы себя в большем праве на ту радость, которой – все-таки – являюсь для Вас я.
Вера, хотите совсем грубо? – Ведь от меня – дому – никакого проку, а живете Вы – для дома. Я – не общая радость, а Ваша. А какое Вам дело до себя самой?? Вы меня «забываете» в порядке – себя.
И, конечно, Вера, никогда бы не променяла этой тайной полноты власти на явное предпочтение и процветание. Я – тайну – люблю отродясь, храню – отродясь.
Корни нашей с вами – странной – дружбы – в глубокой земле времен.
– Знаю еще, что могла бы любить Вас в тысячу раз больше, чем люблю, но – слава Богу! – я сразу остановилась, с первого, нет – до первого шагу не дала себе ходу, не отъехав – решила: приехала.
Вы – может быть – мой первый разумный поступок за жизнь.

А пошло бы по-другому (та же я и та же Вы), т. е. разреши я себе хотя бы укол – тоски:
– Боже, какая это была бы мука! (для меня: не для Вас). Я бы жила от встречи до встречи, от письма до письма: встречи бы – откладывались, письма – не приходили, или приходили – не те (всегда – не те, ибо те пишешь только ты сам!).
– Вера! я Бога благодарю за то, что люблю Вас в тысячу раз меньше, чем – знаю – могла бы.

Теперь – дела.
Вера, скажите: тьфу, тьфу не сглазить! (Трижды – в левую сторону.) Едем с Муром в Фавьер. Мансардное помещение – 600 фр<анков> все лето. Внесла уже половину. Можно стирать и готовить. Есть часть сада, а в общем – 4 мин<уты> от моря. У Людмилы Сергеевны Врангель1, оказывается – рожденной Елпатьевской, т. е. моей троюродной сестры, ибо мои отец с С. Я. Елпатьевским – двоюродные братья: жили через поле.
Знаете ли Вы ее – и какая? Мне очень понравилась ее мать2, и – на свое удивление – я ей, кажется, тоже, ибо она во вторую встречу меня первая поцеловала, почуяв во мне современницу, как все старики и старухи свыше 70-ти лет.
Теперь все дело – в train de vacances (28-го июня) 1) достать билеты 2) оплатить. 430 фр<анков> – 2 билета – в оба конца. Билетных денег у меня нет. Просила у Руднева аванс – не дал ни копейки. Хочу устроить к 15-му – 20-му вечер, без предварительной продажи3. Буду читать своего «ЧЕРТА», которого конечно не возьмут Современные) Записки4. Эпиграф: «Связался черт с младенцем». (До-семилетнее.)

Бальмонт – сидит. Не сумасшествие, а начало белой горячки5. В Epinay, в санатории Д<окто>ра Азербайджана6, со скидкой. Чудный парк, гуляет до 2 ч. ночи. Влюбился в юную surveillante и предложил ей совместно броситься в Сену. «Отказалась. Тогда я предложил ей ее сбросить, а потом – спасти, ибо – не правда ли, дорогая? – я легко проплываю два километра? Отказалась тоже – и весь день пряталась – везде искал – чуть с ума не сошел. Дорогая! Я безумно люблю (следует имя) – как никогда еще не любил. Пришли мне 12 пузырьков духов –echantillons – фиалку, сирень, лаванду, гвоздику, а главное – розу и еще гелиотроп, что найдешь – для всех surveillantes, чтобы не завидовали. Я Жанне подарил весь свой одеколон и всю свою мазь для рук – у нее ручки – в трещинах! А ручка еще меньше, чем у (имярек, – женское). Дорогая! Пришли мне побольше папирос, – сумасшедшие выкурили весь мои запас»…
Кончается письмо диалогом:
– Bonsoir, mon premier, mon dernier, mon unique amour!
– Bonsoir, mon cheri!
Отрывок – почти дословный, с разницей – словаря: Бальмонт, напр<имер>, не напишет «запас». Читала на улице, из рук Елены7. Елену, пока, к нему не пускают, она убивается. Во вторник переезжает в Epinay.
Вера! Бальмонт безумно счастлив. Двенадцать девушек, которым всем вместе только 240 лет, т. е. столько же, сколько Бальмонту в его обычном окружении. Елены, тети Нюши и какой-то полу-датчанки-полу-швейцарки-полу-писательницы. Мечтает по выздоровлении остаться там садовником.

Наследство Оли? Была у юрисконсульта, по вызову. Долго убеждала его, что я НЕ внучка. Нарисовала нашу цветаевско-мейновско-иловайскую семейную хронику. Тогда он ПЕРЕСТАЛ ПОНИМАТЬ. – Как же Вы пришли?! – (Я):? – Т. е., неужели Вы только из дружеских чувств обеспокоили себя ответом на мой запрос и приездом, да еще с мальчиком?
Начал убеждать меня попросить что-нибудь у Оли – в случае…
Я: – «Сеньор! Я бедна, но душой не торгую…»
А знаете, Вера, в чем загвоздка? Оказывается – было два Димитрия Ивановича Иловайских, да: два. Один – наш, настоящий пайщик, а другой – еще какой-то, не пайщик, но вдова не-пайщика представила расписку, а председатель Страхового о<бщест>ва Д<митрий> И<ванович> отлично помнит, что пайщиком был именно наш Д<митрий> И<ванович>, но расписки у него нет. А та расписка – Бог ее знает…
Дала юрисконсульту адр<ес> Оли. Оля – боевая, авось взыграет в ней материнская кровь – и отстоит. Напишите ей всё это. Акции Страхового О<бщест>ва, пайщиком к<оторо>го был Д<митрий> И<ванович>, 200.000 франков. Но упомяните, в случае удачи, и сонаследниц: Валерию и Андреину дочь – трехлетнюю Инну. Знает ли Оля об Андреиной смерти (вербная суббота, апрель 1932 г.8, запущенный туберкулез: не лечился).

Письма Goethe к Frau Charlotte von Stein9…
«Charlotte von Stein starb nach Vollendung ihres 85-ten Lebensjahres am 6. Januar 1827. Sie hatte noch angeordnet, dass ihr Sarg nicht an Goethes Haus voriibergetragen werden sollte, weil ihn der Anblick angreifen konnte. Aber die stadtischen Begrabnisordner richteten sich nicht nach diesem Wunsch, da so eine vornehme Tote nur auf dem Hauptwege zum Friedhof geleitet werden durfte.
Goethe liess sich bei der Bestattung durch seinen Sohn vertreten» .

Это Вы – знали?
У меня есть хорошая книга про Гёте – по-французски10. (Выдержки из записей о нем современников.) Хотите – пришлю? Не забудьте ответить.
Письма Goethe к Frau von Stein я читала 17 лет, равно как переписку с матерью11, – какая чудная! Напоминает мне Пра12.
Бедная Frau von Stein, слишком поздно-сдавшаяся. Как ужасно он с ней – после всего – шутит. («А кто моя деточка? А кто – мой цветочек? М. б. ты угадываешь?» и т. д. – после всего того чистого ада – и жара!)

Ну вот, Вера, полночь. Устала – не от письма, а от целого дня работы по дому, и не от работы, а от толчеи: своей собственной. (Стала было перечислять содеянное, но самой стало скучно). Устала от несвоего дела, на которое уходит – жизнь.
В Фавьере тоже будет очень трудно: жара (мансарда), примус, далекий рынок, стирка без приспособлений и, кажется, даже без воды. Писать навряд ли придется, во всяком случае не прозу – требующую времени.
С Посл<едними> Нов<остями> у меня – конец. Они четыре месяца продержали ту мою статью «Поэт-альпинист», к<отор>ую Вы потом слышали в разросшемся виде». (Была – ровно 300 строк.) Тогда я, с резким письмом Демидову, взяла обратно и больше ничего не даю, зная, что не возьмут. Они меня выжили. Кстати, Гронские, и отец и мать, оба остались недовольны моим докладом. «Не сумела дать Николая»… Вопрос-какого?
Но все же – обидно. Я многое упростила – для отца. Он – совсем болен, разом рухнул, в санатории. Называется «острая неврастения». Просто – тоска, конец всему.
Вера, помните, Вы мне подарили книжку?14 Перепишу в нее нашу переписку с Гронским: его письмо, моё, – и т. д. – до последнего. Я писала с моря, он – из Медова, 7 л<ет> назад, лето 1928 г.
<Далее на полях и между строк:>
В следующий раз напишу про Мура. Очень обрадовался привету и сам приветствует. Вас он зовет «Вера».
Напишите впечатление от семейства Врангелей. Они Вас знают. Какой – он?15
Пишите и не забудьте: прислать ли Гёте? Книга – стоящая.
– Вы ко мне приедете летом? (Конечно – нет!) Сердечный привет Вашим, Вас – целую.
МЦ.

38

Vanves (Seine)
33, Rue J. В. Potin
11-го июня 1935 г., вторник

Дорогая Вера,
Хотя очень мало времени до 20-го1, – но может быть попытаетесь? Посылаю пять. (С Вами хорошо, что можно говорить без прилагательных (лгательных!) и даже, иногда – без существительных!)
Итак – пять.
– А у Мура третий день смутное нытье живота, и резкая боль при согбении и распрямлении – боюсь аппендицита – тогда, прощай наше лето! Завтра веду к врачу. А нынче до 12 ч. ночи – буду писать собственноручные билеты и такие же, к ним, просьбы – ну-у-дные! Все-таки – противоестественно – вечно клянчить. Проще – деньги в банке, тем более отцом и дедом – делом! – заработанные. (Мой дед А. Д. Мейн был редактором московской газеты «Голос» – чей, интересно??)2
До свидания, милая Вера, мне совсем не стыдно Вас просить. П. ч. Вам все равно – как и мне.
Пишите!
МЦ.

39

Дорогая Вера! Вы уже видите: Фавьер1. Живем 9-тый день, – Мур и я, я и Мур, Мур, море и я, Мур, примус и я, Мур, муравьи и я (здесь – засилье!). Дом – дико беспорядочный, сад в ужасном виде – настоящее «Дворянское гнездо» (хотя здесь – баронское2. А вдруг – я напишу повесть – Баронское гнездо??). Писать, еще, невозможно, почему – в письме. Вообще, ждите письма (целой жалобной книги на фавьерскую эмиграцию). С<ергей> Я<ковлевич> переслал мне Цейтл<инские> 50 фр<анков> (собств<енно> – Ваши!).
<Приписка на полях:>
Огромное спасибо – Вам, не ей! МЦ.
Faviere, par Bormes (Var)
Villa Wrangel
8-го июля 1935 г.

40

La Faviere, par Bormes (Var)
Villa Wrangel
28-го августа 1935 г.

Дорогая Вера,
Я знаю, что мое поведение совершенно дико, но знаю также, что я совершенно взята в оборот фавъерского дня. Во-первых – у меня нет твердого места для писания, во-вторых – при нетвердости места – отсутствие твердого стола: их – два: один – кухонный, загроможденный и весь разъезжающийся от малейшего соприкосновения, к тому же – в безоконной комнате, живущей соседним окном, другой – на к<отор>ом сейчас пишу – плетеный, соломенный, стоящий только когда изо всех сил снизу подпираешь коленом, т. е. – весь какой-то судорожный. С этим столом я в начале лета таскалась в сад – пока Мур днем спал – от 2 ч. до 4 ч. – но это была такая канитель: то блокнот забудешь, то папиросы, то марки у Мура остались, кроме того – в двух шагах кверху – тропинка, по к<оторо>му <которой> весь Фавьер на пляж или с пляжа – и всё слышно, все отрывки, и я сама – видна, а я никогда не умела писать на людях, – словом, я совершенно прекратила писать письма, – только Сереже – коротенькие листочки.
Конечно, будь я в быту нрава боевого – я бы добилась стола, и мне даже предлагали ходить на соседнюю дачу, – но это – душевно-сложно: похоже на службу – и все те же сборы: не забыть: блокнота, марок, портсигара, зажигалки (не забыть налить бензин), – тетради на всякий случай (вдруг захочется перечесть написанное утром) – и т. д. Нет, стол должен быть – место незыблемое, чтобы со всем и от всего – к столу, вечно и верно – ждущему. (Так Макс возвращался в Коктебель.)
Мой день: утром – примус и писанье своего – до 11 ч., с 11 ч. – 1 ч. купанье, т. е. пляж, около 2 ч. обед, от 2 ч. – до 4 ч. – Мурин сон в комнате с окном и моя беспризорность (бесстоловость), 4 ч. – чай, 5 ч. – 7 ч. – прогулка или пляж, около 8 ч. – ужин, а там – тьма и ночь, т. е. опять Мурин сон, а я в кухне – при открытой двери освещенная, верней – светящая – как маяк, при закрытой – закупоренная как бутылка, и опять нет стола, а доска годная разве только для кораблекрушения1.

Словом, у меня третий месяц нет своего угла, и поэтому я очень мало сделала за это лето, хотя как будто было много свободного времени. (Вот сейчас пишу Вам вместо стихов, т. е. утром, и к тетради за весь день уже не прикоснусь: не смогу. Т. е. буду таскать ее на пляж, и буду сидеть с ней на коленях на своей скворешенной лестнице, но в лучшем случае – несколько строк. Повторяю: без стола – не могу, не говоря уже о карандаше: символе бренности и случайности.)
А все входы и выходы! Один Мур чего стоит: – Мама, скоро купаться? – Мама, огромный паук: наверное тарантул! – Мама, мяч раз-дулся! (т. е. выдохся). – Мама, я кончил «Dimanche Illustre»! и лейтмотив всех каникул: – Ма-ама! Что-о мне де-е-е-лать?!
Но лето (помимо писанья, а оно главное: после Мура – главное, второ-главное) – было чудное. Говорю – было, п. ч. оно явно кончилось. Остатки. Улыбки. И если бы я могла быть как все – или хотя бы – жить как все – я этим летом была бы счастлива. Но все – отдыхали – от работы: службы, очевидно нелюбимой, мой же отдых и есть моя работа. Когда я не пишу – я просто несчастна, и никакие моря не помогут.
Теперь – о другом. За последние годы я очень мало писала стихов. Тем, что у меня их не брали – меня заставили писать прозу. Пока была жива «Воля России»2, я спокойно могла писать большую поэму, зная – что возьмут. (Брали – всё, и за это им по гроб жизни – и если есть – дальше – благодарна.) Но когда В<оля> Р<оссии> кончилась – остался только Руднев, а он сразу сказал: – Больших поэм мы не печатаем. Нам нужно на 12-ти страницах – 15 поэтов.
Куда же мне было деваться с моими большими вещами? Так пропал мой Перекоп – месяцев семь работы и 12 лет любви – так никогда не была (и навряд ли будет) кончена поэма о Царской Семье. Так пропал мой французский Молодец – La Gars5 – и по той же причине: поэмы не нужны. А мне нужно было – зарабатывать: и внешне оправдывать свое существование. И началась – проза. Очень мной любимая, я не жалуюсь. Но все-таки – несколько насильственная: обреченность на прозаическое слово.
Приходили, конечно, стихотворные строки, но – как во сне. Иногда – и чаще – так же и уходили. Ведь стихи сами себя не пишут. А все мое малое свободное время (школьные проводы Мура, хозяйство, топка, вечная бытовая неналаженность, ненадёжность) – уходило на прозу, ибо проза физически требует больше времени – как больше бумаги – у нее иная физика.
Отрывки заносились в тетрадь. Когда 8 строк, когда 4, а когда и две. Временами стихи – прорывались, либо я попадала – в поток. Тогда были – циклы, но опять-таки – ничего не дописывалось: сплошные пробелы: то этой строки нет, то целого четверостишия, т. е. в конце концов – черновик.
Наконец – я испугалась. А что если я – умру? Что же от этих лет – останется? (Зачем я – жила??) И – другой испуг: а что если я – разучилась? Т. е. уже не в состоянии написать цельной вещи: дописать. А что если я до конца своих дней обречена на – отрывки?
И вот, этим летом стала – дописывать. Просто: взяла тетрадь и – с первой страницы. Кое-что сделала: кончила. Т. е. есть рад стихов, которые – есть. Но за эти годы – заметила – повысилась и моя требовательность: и слуховая и смысловая: Вера! я день (у стола, без стола, в море, за мытьем посуды – или головы – и т. д.) ищу эпитета, т. е. ОДНОГО слова: день – л иногда не нахожу – и – боюсь, но это, Вера, между нами – что я кончу как Шуман, который вдруг стал слышать (день и ночь) в голове, под черепом – трубы en ut bemol – и даже написал симфонию en ut bemol – чтобы отделаться – но потом ему стали являться ангелы (слуховые) – и он забыл, что у него жена – Клара, и шестеро детей, вообще – всё – забыл, и стал играть на рояле – вещи явно-младенческие, если бы не были – сумасшедшие. И бросился в Рейн (к сожалению – вытащили). И умер как большая отслужившая вещь4.
Есть, Вера, переутомление мозга. И я – кандидат. (Бели бы видели мои черновики, Вы бы не заподозрили меня в мнительности. Я только очень сознательна и знаю свое уязвимое место.)
Поэтому – мне надо торопиться. Пока еще я – владею своим мозгом, а не он – мной, не то – им. Читая конец Шумана, я всё – узнавала. Только у него громче и грознее – п. ч. – музыка: достоверный звук.
Но – пожалуйста – никому ничего.
Во всяком случае, пока – я справляюсь.
– Ну вот. Я ничего не написала о людях, но в конце концов я никого сильно не полюбила за это лето, а только это – важно.
Мур (тьфу, тьфу!) совсем поправился. Говорят – очень красив. Мне важно, что – живой Наполеон: раскраска, сложение, выражение, не говоря уже о чертах. Только – светловолосый. – Еще бы написать Святую Елену5: дань любви – за жизнь.
Обнимаю Вас. Простите и пишите.
МЦ.


31

1 «Сказка матери». См. комментарий 10 к письму 27.
2 Алданов был постоянным консультантом и сотрудником «Последних новостей» (публиковался более чем в 300-х номерах газеты).
3 Струве Михаил Александрович (1890 – 1948) – поэт, литературный критик, племянник П. Б. Струве. После революции эмигрировал. Сотрудничал в «Последних новостях» и других периодических изданиях. Одно время работал в типографии «Последних новостей».
4 См «Поэт-альпинист» (т. 5) и письма к Н. П. Гронскому, а также письма 1935 г. к Ю. П. Иваску.
5 См. комментарии к статье «Поэт-альпинист» (т. 5).
6 См. также письмо 77 к А. А. Тесковой (т. 6).

32

1 Зеелер Владимир Феофилович. См. письма к нему.
2 Выступление Цветаевой «Последняя любовь Блока» не состоялось.
3 2 февраля 1935 г. на вечере памяти А. А. Блока, устроенном литературной группой «Перекресток», Цветаева прочитала доклад «Моя встреча с Блоком», а Ходасевич выступил с докладом «Блок и его мать».
4 См. следующее письмо.

33

1 Плещеев Александр Алексеевич (1858 – 1944) – журналист, театральный критик, сотрудник парижских русских газет. Сын известного поэта А. Н. Плещеева (1825 – 1893).
2 Амфитеатров Александр Валентинович (1862 – 1938) – русский писатель, журналист, критик. В 1921 г. эмигрировал. Постоянно сотрудничал в газетах «Возрождение» (Париж), «За Свободу» (Варшава), «Сегодня» (Рига).
3 Миронов Мирон Петрович (1893 – 1934) – редактор и издатель парижского еженедельного журнала «Иллюстрированная Россия» (с 1924 г.). …на похороны – М. П. Миронов умер 25 января 1934 г.
4 Мандельштам Юрий Владимирович (1908 – 1943) – поэт, критик. Признавая талант Цветаевой, отмечал в ее поэзии истеричность, «кликушество» (Журнал содружества. Выборг. 1936. № 2. С. 8, 9). Погиб в концлагере.
5 Цейтлин – Цетлин Мария Самойловна. См. письма к ней и комментарии к письму 4 в Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции (т. 6).
6 См. комментарий 4 к письму 2 к С. В. Познеру.
7 Цветаева была предубеждена против парижских «литературных дам», причастных к делу помощи писателям.
8 Измененная цитата из стихотворения М. Цветаевой «Тоска по родине! Давно…» (1934). В стихотворении: «Камчатским медведем без льдины…» См. т. 2.
9 Елена — Цветковская Елена Константиновна (1880 – 1943) – третья жена К. Д. Бальмонта.
10 Мирра Бальмонт.
11 См. комментарий 12 к письму 8.

36

1 Речь идет о «Пушкинском концерте», устроенном Союзом русских писателей и журналистов» 5 мая 1935 г. (252, Rue du Faubourg St-Honore). Были исполнены сцены из опер «Мазепа», «Борис Годунов», «Пиковая дама» и др.
2 В № 58 «Современных записок», вышедшем в июне, были напечатаны стихи под названием «Памяти Н. П. Гронского» (позднее вошли в цикл «Надгробие»; См. т. 2).

37

1 Л. С. Врангель – см. комментарий 2 к письму 84 к А. А. Тесковой (т. 6).
2 …ее мать – Елпатьевская (урожденная Соколовская) Людмила Ивановна (1857 – 1937).
3 Вечер Цветаевой с чтением «Черта» состоялся 20 июня 1935 г. (184, Boulevard Saint-Germain).
4 См. комментарий 12 к письму 27.
5 К. Д. Бальмонт, в последние годы жизни страдавший психическим заболеванием, был помещен в санаторий недалеко от Парижа.
6 Д-р Азербейджан – возможно, описка Цветаевой. В НП (С. 525) Г. П. Струве высказал предположение, что речь могла идти о докторе Агаджаняне Гачике Сергеевиче (1893 – 1970), враче, общественном деятеле. Однако еще в 1920-е годы Г. С. Агаджанян перебрался в США. (Новое русское слово. 1970. 31 мая) По-видимому, речь идет о Агаджаняне Карпе Сергеевиче (1876 – 1955), невропатологе, видном деятеле Общества русских врачей имени Мечникова во Франции. (Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. Париж, 1971. С. 143, 307.)
7 Е. К. Цветковская.
8 Описка Цветаевой. А. И. Цветаев умер в 1933 г.
9 Штейн Шарлотта фон (урожденная Шард; 1742 – 1827) – возлюбленная Гёте. См. Briefe an Frau von Stein. Hrsg. von A. Scholl (Frankfurt am Main, Rutten und Loening, 1885. Изд. доп. и перераб.).
10 Имеется в виду книга Саггe J. M. «Vie de Goethe» (Paris, Nouv. Revue Franc., 1927). Построена на высказываниях современников Гёте.
11 Мать Гёте (урожденная Текстор) Катарина-Элизабет (1731 – 1808).
12 Волошина Елена Оттобальдовна.
13 Речь идет о вечере Цветаевой 11 апреля 1935 г., посвященном Н. П. Гронскому. См. комментарий 2 к письму 83 к А. А. Тесковой (т. 6).
14 Имеется в виду книга для записей (тетрадь).
15 Врангель Н. А,– см. комментарий 5 к письму 84 к А. А. Тесковой (т. 6).

38

1 См. комментарий 3 к предыдущему письму. См. комментарий 10 к письму 11.

39

1 Письмо написано на открытке с видом пляжа около Фавьера.
2 Подробно о Фавьере и его русских обитателях см. главу «Ла-Фавьер» в кн.: Врангель Л. Воспоминания и стародавние времена. Вашингтон, 1964.

40

1 Рядом с этим абзацем в письме небольшой чертеж, иллюстрирующий расположение двух комнат, и надпись: «окно», «выемка: Двери нет», «дверь с воли, т. е. с внешней лестницы».
2 Журнал «Воля России» прекратил свое существование в 1932 г.
3 Перекоп, Поэма о Царской Семье – см. т. 3. Le Gars – см. письмо 52 к А. А. Тесковой (т. 6), письма 70 – 72 к С. Н. Андрониковой-Гальперн и письма к Р. Н. Ломоносовой.
4 Шуман Роберт (1810 – 1856) – немецкий композитор. В последние годы жизни страдал психическими расстройствами и слуховыми галлюцинациями. Его жена, Шуман (урожденная Вик) Клара (1819 – 1896) – немецкая пианистка, композитор, педагог.
5 То есть о последних годах жизни Наполеона на о. св. Елены.

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941