Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Сводные тетради 1.1

Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

ЗАПИСИ ИЗ ЧЕРНОВЫХ ТЕТРАДЕЙ
(подарок Е. А. И<звольской> [Извольская Елена Александровна (1897 — 1975) — переводчица, религиозная писательница.] перед отъездом в Японию, Мёдон, апрель 1931 г.)
…Так с каждым мигом всё непоправимей
К горлу — ремнем…
И если здесь всего земное имя —
Дело не в нем.
[Заключительная строфа стих. Цветаевой “Земное имя” (1920; 1940).]


С. М. В<олкон>ский. [Волконский Сергей Михайлович, князь (1860 — 1937) — внук декабриста С. Г. Волконского, театральный деятель, художественный критик, мемуарист.]
— Что у Вас уцелело — из ценностей?
Он: — Ничто. (?) (точно спрашивая, проверяя…)
— А человек?
— Мало… Закат солнца… тень трепещущих деревьев… карканье вороны…


Вам удалось то, чего не удавалось до сих пор никому: оторвать меня не от: себя (отрывал всякий), а от: своего. Так, подолгу застываю над белой страницей своего Егория Храброго [Поэма “Егорушка” (1921 — 1928).]. Этого (другое — всё было!) этого со мною еще не было.


Думать в ответ. Нескончаемый разговор. Что я буду делать, когда прочту Вашу последнюю строчку? (точку!)
(Ответ: писать свое. Как оно и было. Кламар, 29-го июня 1932 г.)


Вы — последнее русло моей души, мне так хорошо у Вас в берегах! (как: в руках) О, искус всего обратного мне! Искус преграды! Раскрываю книгу [С. М. Волконский “Художественные отклики”]: Театр (чужд), Танец (люблю только танец Melle Laurence из Гейне и Эсмеральды [Героиня романа В. Гюго “Собор Парижской Богоматери”.], но таких не видела и увидеть не могла бы: танец — в слове).
C. M.! Немудрено в Исповеди Руссо — дать живого Руссо, в записях Эккермана — дать живого Гёте [Книга литературного секретаря Гете в 1823 — 1832 гг. И. П. Эккермана “Разговоры с Гете в последние годы его жизни”], в мемуарах Казановы — живого Казанову, но мудрено и невозможно в книге о театре…
Всё тайное станет явным. Это, обычно, говорят о лжи (NB! чужой!). Я это говорю о правде, единственно-сущей: правде сущности. Не моя случайная ложь станет явной, а моя вечная насущная правда. Не станет: уже есть.


Простите и не примите за дерзость: мне горько, что всегда “по поводу”. О как мне бы хотелось — Вас вне театра — балета — мимики, Вас по поводу Вас же, Вас — без, Вас — Вас. “Разговоры” [Книга Волконского] я уже начинаю вспоминать как вскрытую лирическую жилу по сравнению с отрешенностью Откликов.


Победа путем отказа. (У Вас: вездесущие путем отказа. Музыка.)
Стр<аница> 134 (конец). Слышен голос.


Мысль — тоже страсть (впервые).


Для меня стихи — дом, “хочу домой” — с чужого праздника, а сейчас хочу домой — в Вашу книгу. В чем же дело? До сих пор я любила только свое и только в определенных (человека — в дневниках, стихах, письмах), т. е. беспредельных, самых непосредственных формах — самых не-формах! — человеческой беззащитности. Голого человека. Нет, ободранного человека (себя). Немудрено, что многое сходило. Всё сходило.


Ваша геометрия — пуще всякой магии! На всем, что Вы говорите, печать неопровержимости.


Тоска и благодарность. (Стр<аница> 144)


Хеллерау [Городок близ Дрездена, где в 1912 г. проходили так называемые “Школьные Празднества” — представления обосновавшегося там Института ритмической гимнастики Жак-Далькроза.] — вражда — точно от меня отрывают Алю.


Но книгу, к<отор>ую я от Вас хочу — Вы ее не напишете. Ее мог бы написать только кто-нб. из Ваших учеников, при котором Вы бы думали вслух. Goethe бы сам не написал Эккермана.


Ваши книги — книги про всё (так Аля, 6-ти л., назвала свою будущую книгу).


Породы Гёте — и горечь та же — в броне. Щедрость в радости, скупость в горе. После Вашей книги хочется (можно — должно бы) читать только Гёте.


Все Ваши дороги ведут в Мир. (“Все дороги ведут в Рим”, привели в Рим и С. М. В. — 1932 г.)


Вчера вечером заходила на Пятницкую (NB! заходила: из Борисоглебского пер<еулка> на Поварской! 1932 г.), мне еще слышался Ваш голос, когда Вы читали Пушкина.


Сейчас — ночь со вторника на среду — вспоминала, сколько времени я Вас не видела. Первое, непосредственное — недели две! И: Благовещение — затмение — дальше 28-ое (русское), суббота, т.е. день встречи, сегодня 31-ое марта — три дня!


Дорогой Сергей Михайлович!
Вот то, что мне удалось узнать в Лавке Писателей [“Книжная лавка писателей” просуществовала в Москве с осени 1918 г. по осень 1922 г.]. Издатель из Риги еще не приехал. Редакц<ионный> Комитет состоит из Бердяева, Зайцева и Осоргина. Первого Вы знаете, второй и третий — люди безупречные и достаточно культурные. Я говорила им о Фижмах. Тон приблизительно был таков: “Эх, господа, господа, вы вот снабжаете заграницу Новиковым и Ко (NB! Ко — они), а знаете ли Вы такую замечательную вещь „Фижмы”” — и т. д. Немножко рассказала. Спросили о длине вещи, я сказала печатный лист. (Так?) — Не набралось бы несколько таких рассказов? — Пока один. — Тогда можно поместить в альманахе. Но хорошо бы иметь на руках вещь. —
И вот, дорогой С. М., просьба: если Вам не жалко отдавать Фижмы в альманах (мне — жалко!) не могли бы Вы их держать наготове, чтобы к приезду рижского издателя представить в Редакц<ионный> Комитет? (Не решаюсь предложить Вам свои услуги по переписке, — сама и всегда страшусь выпус<кать?> вещь из рук — хотя бы в самые любящие.)
Об этом его приезде буду знать, предупрежу Вас. А другие Ваши книги — цельные? Переписаны ли они? Но — когда начинаешь думать — всё жалко!
Посылаю Вам прежних-времен чаю: противоядие от советских полезных напитков. Если у Вас уже есть, пусть будет еще. Все вечера читаю Художественные отклики, и уже с утра — жду вечера.
М. Ц.


Москва, 28-го русск<ого> марта 1921 г., суббота.
Дорогой С. М.!
Только что вернулась с Алей из Вашего сжатого загроможденного пер<еулка>, точно нарочно такого, чтобы крепче держал мою мысль. Шли темной Воздвиженкой — большими шагами — было почти пусто — от этого — чувство господства и полета.
Сейчас Аля спит, а я думаю.
Вам (не зная и не ведая, а главное: не желая) удалось то, чего не удавалось д. с. п. никому: оторвать меня не от себя (никогда не была привержена и — мог всякий!), а от своего. Для меня стихи — дом, “хочу домой” — с чужого праздника, а сейчас “хочу домой” — в Вашу книгу. Перемещение дома.
И есть еще разница, существенная.
Любимые книги, задумываюсь, те любимые без <сверху: от> которых в гробу не будет спаться: M-me de Stael — Коринна, письма М-elle de Lespinasse [Жюли де Леспинас (1732 — 1776) — хозяйка парижского салона, где собирались энциклопедисты, подруга д’Аламбера.], записи Эккермана о Гёте… Перечисляю: ни одного литературного произведения, всё письма, мемуары, дневники, не литература, а живое мясо (души!). Человек без кожи — вот я. (Уже само слово я…) Под этим знаком — многое сходило.


С. М., немудрено в дневнике Гонкуров дать живых Гонкуров, в Исповеди Руссо — дать живого Руссо, но ведь Вы даете себя — вопреки.
(Не есть ли это закон — вопреки?)
Ваша сущность всё время пробивает Вашу броню, всё время — выпады, вылазки, скобки, живой голос.
Простите и не примите за дерзость: мне горько, что всегда “по поводу”, о как бы мне хотелось Вас — вне театра, вне — Далькроза [Эмиль Жак-Далькроз (1865 — 1950) — швейцарский композитор, автор системы так называемого ритмического воспитания.], вне, без, Вас наедине с собой, Вас — Вас. “Разговоры” я уже начинаю вспоминать как покинутый рай — по сравнению с отрешенностью “Откликов”. И как показательно, что Вы из двух книг любите именно эту. И как, поняв, не преклониться?


О, искус всего обратного мне! Искус преграды (барьера). Раскрываю книгу: Театр (чужд), Танец (обхожусь без — и как!), Балет (условно — люблю, и как раз Вы — не любите). Но как Вы сразу — легчайшей оговоркой — усмиряете весь мой польский мятеж — еще до вспышки.
Я, над первой строкой:
— Не любить балета — это не любить (ряд перечислений и, собирательное:) ни той Франции, ни той России!
И сразу — в ответ Ваш медлительный, такой спокойный, голос:
— Кто же не любит…
Читаю дальше:
— Но когда вспомните загорелую крестьянку… трагическую героиню…
Слышу голос:
— Перед судом природы. —
И — освобожденно и блаженно — вздохнув, читаю дальше.
(Сейчас Аля — мне: “До свидания, Марина!” и я — ей, не отрываясь: — “Спокойной ночи!” — Белый день! — Смеемся обе.)


Музыка.
Есть у Вас в главе о Музыке (Существо) — такая фраза:
— Конечно, вездесущие достигнутое не победою над пространством, а отказом от пространства…
Читаю сначала в точном применении к Музыке. — Формула.
Потом уцелевают три слова: Победа путем отказа.
Дальше (стр<аница> 134 — Материал, в самом конце):
— Что такое полярность с ее распределенным притяжением перед расстилающейся бесконечностью неизмеримых заполярностей.
Два впечатления, слуховое и зрительное.
Читая, слышишь голос вопрошающего — ушами — живой — в комнате. Кто-то, кто не тебя, но при тебе, самого себя спрашивает. Вопрос, постепенно (слово за словом!) переходящий в возглас: в голосовой вывод.
Второе впечатление (запечатление) зрительное. Дорогой С. М., если у Вас есть в доме книга, возьмите ее в руки, раскройте на 134 стр<анице>, смотрите в конце…
Это не наваждение, это наглядная — воочию — достоверность. Сами слова — неизмеримые пространства (вроде тех по которым Снежная Королева везла Кая) сам вид слов. (Широта и долгота.) Вид слов здесь есть их смысл.


Вы орудие того, о чем Вы пишете. Не Вы это пишете, это (то) Вами пишет.


Подземные ходы мысли. Шахтер, слушающий голос земли, которую роет, которая хочет, чтобы из нее вырыли руду. (Или — голос руды?)
Отсутствие произвола — власть над предметом путем подчинения ему, — ах, поняла: Победа путем отказа!


Но книгу, к<отор>ую я от Вас хочу — Вы ее не напишете, ее бы мог написать кто-нибудь из Ваших учеников, при к<отор>ом Вы бы думали вслух. (Мысленно: только я!) Goethe сам бы не написал книги о нем Эккермана.


Породы Гёте — и горечь та же — в броне. И щедрость та же — только в радости. (У людей — наоборот!) И то же слушание природы, послушание ей. После Вашей книги хочется (можно бы — должно бы) читать только Гёте.


Гёте. Целый день сегодня силилась вспомнить одно стихотворение, прочитанное мною случайно, на какой-то обертке, вспоминала, восстанавливала, заново писала, — наконец восстановила:
Goethe nimmt Abschied von einer Landschaft und einer Geliebten [было бы лучше: und von einer Leidenschaft [и некой страстью (нем.)] (a была-то, м. б., просто — Liebschaft! [зд.: страстишка (нем.)]).]


In eines Sommerabends halbem Licht
Sah er zum weinenden und letzten Male
Hinab auf Wiesen, Walder, Berg’ und Thale.
Er stand mit wetterleuchtendem Gesicht.
Noch einmal warf sich wie ein wunder Riese
Ihm das gelebte Leben an die Brust,
Dann loste leicht und lachelnd er — auch diese
Umarmung, seiner Gottheit schon bewusst.
[Гете прощается с неким пейзажем и некой возлюбленной.
“Однажды летним вечером, в сумерках, он бросил, сквозь слезы, последний взгляд вниз на луга, леса, горы и долины; он стоял с полыхающим лицом. Еще раз вся прожитая жизнь, как раненый исполин, припала к его груди, затем он, улыбаясь, легко разжал и это объятье, уже сознавая свою божественность”. (нем.)]


<Вдоль левого поля, напротив первой строфы:> Hinab — auf Berge? [Вниз — на горы? (нем.)]


Знаю одно: Вы бы жили на классическом “острове”, Вы бы всё равно думали свои мысли, и так же бы их записывали, а если бы нечем и не на чем, произносили бы вслух и отпускали обратно.
Вы бы всё равно, без Далькроза и др. были бы тем же, нашли, открыли бы — то же. (Законы Ритма Вы бы открыли в движущейся ветке и т. д.) Не отрицаю этим <пропуск одного-двух слов> в Вашей жизни X, Y, Z: ценность спутничества — до (два шахтера — находят жилу). Но Вы ведь всё это уже знали, между Вами и Миром нет третьего, природа Вам открывается не путем человека.


Боюсь, Вы подумаете: бред.
Да, но во-первых: если бред, то от Вашей же книги, не от соседней на столе (автор моего “бреда” — Вы!), а во-вторых: только на вершине восторга человек видит мир правильно, Бог сотворил мир в восторге (NB! человека — в меньшем, оно и видно), и у человека не в восторге не может быть правильного видения вещей.


Боюсь, Вы скажете: кто тебя поставил судьей, кто дал тебе право — хотя бы возносить меня до неба? Ведь и на это нужно право.
Задумываюсь: — на славословье?
Высказанная похвала — иногда нескромность, даже наглость (похвалить можно только младшего!) — но хвала (всякое дыхание да хвалит Господа)? [Псалтирь 150:6.]
Хвала — долг. Нет. Хвала — дыханье.

Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1910 1911-1912 1913 1914 1916 1917 1918 1920 1921 1922 1923 1925 1926 1927 1929 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940


Публичное выступление 4leader.com.ua тренинг от ведущих бизнес-тренеров, регистрация открыта!
Малыш на драйве 2017 онлайн смотреть - смотреть Малыш на драйве киного ру.