Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Записные книжки 8.1

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА
8
1920-1921

 

95


{Факсимиле листа записной книжки 8}

96


— Ressuscitans resurgo. {Воскрешая, воскресаю (лат.).} —
(Мною найденный девиз. Перевод Вяч<еслава> Иванова.)
13-го мая 1920 г.
<Следующие четыре строки тщательно зачеркнуты>
и — обратно:
Не воскрешая — умираю.
(м<жет> б<ыть> еще верней, ибо чаще: не воскрешаю.)
Москва, 25-го aпpeля 1920 г., суббота.
Начинаю эту книжечку в свой любимый день — субботу, и в удачный день — случайно украла 1 т. Lespinasse (второй был украден раньше,— горевала о первом!)
Там есть одна фраза о юности и старости, оправдывающая всю меня.
Сшила сама эту книжечку,— плохо сшито, но никто не дарит записных книжек, а в больших не могу писать.
— Продолжение.—
— «Вы знаете, открыта одна новая строчка Пушкина. …Твой поцелуй неутолимый… И всё.»
— «Ну, скажите по-правде, если бы Бы не знали, что это — Пушкин, звучала ли бы она для Вас так же, как сейчас?»
— «Думаю, что да.— Неутолимый…— Это так неожиданно и так верно. Кто из нас этого не испытывал? Но оттого, что это Пушкин — еще особенное сияние.»
(Жаль, что не могу передать голоса; чуть касается слов.)
— «А я о себе что сейчас подумала! Я ведь не морская пена. У огня ведь тоже есть пена,— да? Самая верхушка.— Огненная пена, сухая.— Ведь огонь тоже не злой, — веселый.»

97


— «А Вы всегда так закрываете лоб?»
— «Всегда — и знаете — никому не даю открывать.— Никогда.» — «У Вас наверное очень высокий лоб?» — «Очень — и вообще — хороший. Но дело не в том. Я вообще не люблю своего лица.»
— «Ваша внешность настолько меньше Вашего внутреннего, хотя у Вас внешность отнюдь не второстепенная…»
— «Слушайте, я нашла Вам одну чудесную реплику, сама нашлась. Помните, Вы вчера говорили относительно Казановы и Prince de Ligne,— что в Вас же этого всего нет.— Ведь и в Сереже этого нет,— ни капли. Только что порода.— Но ни легкомыслия, ни божественной беспечности, ни любви к часу, ни всей этой пены — ничего,— Тишина.— Как Вы.»
— «Вы когда-нибудь видали, как фехтуют?»
— «Да.»
— «Есть один прием: отражать удар противника. И есть другой —отставить <пропуск слова>, чтоб противник попал в пустоту.»
— «А это опасно?»
— «Да,— неожиданно — и теряешь равновесие.— Удар в пустоту, когда ждал твердого тела.— Это самое страшное.»
— «Как я рада, что Вы всё это знаете!»
Гляжу на его руку, упирающуюся в диван.
— «Вы хотите идти?» — «Да.» — «А еще немножко?» — «Да.» — «0, какой хороший!» — Что-то вспоминаю про М<илио>ти.
— «Он мне о Вас тогда рассказывал, но я не прислушивался.» — «Рассказывал?» — «Немного.»
— «Я сама могу рассказать. Что Вы думаете об этом знакомстве?» — «Я просто не думал, я могу остановить всякую мысль. Я просто не допускал себя до какой-либо мысли здесь.»
— «А хотите, чтоб я рассказала? — Вам это будет забавно.— Очень глупая история.»
Рассказываю.
Рассказываю как в таких случаях всегда рассказываю, озабоченная двумя вещами: сказать всю правду — и не шокировать собеседника.
Местами — кажется — утаиваю, местами — кажется — отталкиваю.
Молчание после рассказа. Чувствую себя побитой собакой, всё поведение безобразно и глупо, и ничем не оправдано.
— «М<илио>ти мне в этой истории ясен»,— говорит Н. Н.— «Вы — совсем неясны.»

98


— «Спрашивайте, мне будет легче отвечать.»
— «Знали ли Вы, к чему это ведет, чувствовали или нет?»
Задумываюсь — проверяю.
— «Я чувствовала восторг, и мне было любопытно. Когда он меня поцеловал, я сразу ответила, но была не очень рада,— не ждала.»
— «Будем говорить просто. Вы говорите „разве это была близость?“ Неужели Вы не знаете, чем такая кажущаяся близость могла кончиться?»
— «Я просто не думала, не хотела думать, надеялась на Бога.— Вам очень противно?»
— «Нет, я меньше чем кто-либо — Вас сужу. Но мне жалко Вас, жалко, что Вы так себя бросаете.»
Задумчиво разглаживает голубое одеяло, лежащее в ногах дивана. Гляжу на его руку.
— «Н. Н.!» — чувствую ласковость — чуть-шутливую! — своего голоса — «чем так гладить одеяло, к<отор>ое ничего не чувствует, не лучше ли было бы погладить мои волосы?»
Смеется.— Смеюсь,— Рука всё еще — движущейся белизной — на одеяле.
— «Вам не хочется?»
— «Нет, мне это было бы очень приятно, у Вас такие хорошие волосы, но я, читая Ваши стихи, читаю их двояко: как стихи — и как Вас!»
— «Ну — и?»
— «Мне запомнилась одна Ваша строчка:
На Ваши поцелуи — о живые! —
Я ничего не возражу — впервые…»
— «О, это когда было! — Это тогда было! — Теперь как раз наоборот! — Этого никогда и не было!» и, спохватившись: — «Господи, что я говорю!»
— Смеемся.—
— «Н. Н., а я всё-таки обижена, что Вы не хотите меня погладить.— Разве моя голова не лучше одеяла?»
— «У Вас очень хорошая голова, но когда я глажу одеяло, я по крайней мере уверен, что ему не неприятно.»
— «Не возразит?» — Смеюсь.— Соскальзываю на пол — перед ним на колени — головой в колени.
И вот — как сон — другого слова нет. Рука нежная — нежная — как сквозь сон — и голова моя сонная — и каждый волос сонный. Только глубже зарываюсь лицом в колени.

99


— «Вам так неудобно?»
— «Мне чудесно.»
Гладит, гладит, точно убеждает мою голову, каждый волос. Шелковый шелест волос под рукой — или рука шелковая? — Нет, рука святая, люблю эту руку, моя рука…
И вдруг — пробуждение Фомы.— «А вдруг ему уже надоело гладить и продолжает так только — для приличия? — Нужно встать, самой кончить,— но — еще одну секундочку! — одну!» в и не встаю. А рука все гладит. И ровный голос сверху:
— «А теперь я пойду.»
Встаю безропотно. Провожаю по темным комнатам.— Ни за что не пойду провожать!» — Во мне уже упорство.
Провожаю сначала до парадного, потом до подъезда, иду рядом.
Пустота (страх его пустоты), сознание своей негодности и его осуждения, холод, неуютность.
Провожаю до Соллогуба, он идет со мной обратно. Я что-то о М<илио>ти: — «Он уже забыл!» — «Напрасно Вы думаете, это будет ему служить воспоминанием на долгие годы!..» Голос — не без лукавства.
Что-то говорю о нем — и:
— «Когда я с Вами рядом…Впрочем, всё равно: ведь Вы — издалека — издалека…»
— «А каким бы Вы хотели, чтобы я был?»
— «Никаким.— Тем же.— Этим мне Вы так и доррги…— Когда это кончится…»
— «Что?» — «Наше знакомство.» — «А скоро оно кончится?» — «Не знаю.»
Идем по переулку.— «Знаете, если меня кто-н<и>б<удь> так встретит сейчас — никто не подумает дурно.— Хожу по улицам и колдую.»
— «»Почему Вы так думаете?»
— «П<отому> ч<то> я сама сознаю свою невинность,— клянусь Богом! — вопреки всему, что я делаю!»
— «»Вы правы.»
Прощаясь, кладет мне руку на голову,— м<ожет> б<ыть> я подставила лоб? — Прислоняюсь головой к его плечу, обеими руками обнимаю за талью — юнкерскую!’ — Долго так стоим.
— «А Вы кажется мне, под предлогом, что гладите — лоб открыли? Охо!»

100


Смеется.— Стоим еще.— Я с закрытыми глазами. Легко-легко касается губами лба.
И ровный-ровный четкий шаг по переулку.
___
— Утро.— Кажется, раннее: солнце низко. (Живу без часов.) — М<илио>ти в сером халате и Бог знает чем.
Даю Л<идии> П<етровне> два детских пальто — от чистого сердца и для того, чтобы мое присутствие lui pese moins. {меньше ее тяготило (фр.)} — H. H. нет,— замок! — Очень мило! — Целуюсь с Л<идией>П<етровной>, весело, верю, что придет. Аля бегает в саду, собирает те желтенькие цветочки,— первые! — (Двор в Трехпрудном! Детство!) — которые потом будут одуванчиками.
Приносит два букета, один дает М<илио>ти.
Он: — «Да это не мне!» — Надменно пропускаю.
Алю зовут есть кашу. Шаги — или мерещится? Я сразу — на всё веселье — добрее. Звонок по телеф<ону> — просят Н. Н.— Ш<еремет>ьев говорит, что он в саду.
Аля выбегает, вбегает, тянет меня за руку: — «Марина!» Глаза сияют.— «Алечка, поди возьми у М<илио>ти кофейник!’» Входим. Радостно здороваюсь. Аля дает цветочки.
— «Вы так рано уходили?» — «Нет, я встал и вышел в сад.» — Присаживаюсь к столу Рассказываю о Беттине, про Гете, кошку и черные ее глаза.— «О я могла бы любить только 100 летнего!» — «А был же Толстой,— Вы же его не полюбили.»— «Нет.» — «Ну, вот…» Всё понимая, улыбается. — «Толстой — это не то.» — «А Анатоль Франс?» — «О! Еще как! Он бы все понимал! Всё бы слушал!» — «Равнодушно.» — «Нет, нежно — и с иронией!» (Забыла записать: любит Lys rouge {Красную лилию (фр.)}, смеется, что «тайное пристрастие, к<оторо>го стыдится».— О Господи! — Не всё же Будда!)
Рука его лежит на столе. Ложусь лбом.
— «Глаза горячие? — Я почти не спала.»
Говорит, что это не кофейник, а кропильница. Ставит в него цветы. Предлагает проводить его на Рождественку Я не знаю, где Рождественка, но мне всё равно.
По дороге: — «Это настоящая англ<ийская> куртка, ее мне подарил один франц<узский> офицер, я ему оказал одну большую услугу. Мы с ним вместе ходили в октябре, вместе ходили арестовывать в Советы…»

101


(Я молча: в «Гм.— Ну, ладно!»)
— «Я тогда был на костылях, он меня оберегал.»
— «Почему на костылях?»
— «После войны,— ранен был.»
Идем еще несколько шагов, и я, не выдержав, спокойно: — «А кого Вы арестовывали? Юнкеров?»
— «Нет, нас арестовывали. Впрочем, я раз в жизни тоже арестовал: своего полкового командира,— тогда, в начале Революции. Это было в Тамбове, доходили только темные слухи…»
— «Какое же чувство?»
— «Глупое слово,— удаль!»
— «Прекрасное слово!»
— «Расчитал правильно,— хорошо, ошибся — петлю на шею. Я ее ясно чувствовал,— вот здесь.— Шли ведь в тёмную.»
(Вспоминаю рассказ Н. Н. М<ироно>ва (Коли) о том, как арестовывал в Минске — обманом — своего старого полкового командира.)
Немножко дальше — я: — «Мы с Вами так долго не увидимся,— 4 дня! Вы нынче вечером заняты?» — «Да.» — «А я все эти дни: пятница, суббота и воскресение. Приходите в понедельник.» —
Потом: — «Пойдем как-нибудь в Нескучный сад!’»
— «Хорошо, потом, когда Вы покончите со всеми этими людьми, которых я не знаю.» —
— «Это уже Рождественка?» — «Нет.» — «А скоро?» — «Скоро».
— «А в течение этих дней Вы м<ожет> б<ыть> как-нибудь зайдете ко мне утром? Мне будет очень приятно.» — Молчу. (Знаю, что не приду! Для этого и расстаюсь!) — «Вы же наверное будете заходить к М<илио>ти?»
— «Это Рождественка?» — «Да.» — Поперек улицы треплющаяся вывеска. Н. Н. говорит: «Здесь.—Я Вас не приглашаю зайти, п<отому> ч<то>знаю…» — «Нет, нет, я не пойду!»
(Иконная выставка.)
И, молча: — «Ничего не знаете и всюду бы пошла…» Прощаемся. Аля просит «Поцеловаться!» — Склоняется к ней — целуя ее и мне: — «Если как-нибудь выберете время утром — помните, я буду очень рад!»
— «До свидания!»
Четыре дня без —

102


Из походной записной книжки:
Сон:
Множество солдат. Встревоженные, радостные лица: только что получилась почта. У всех в руках письма. Аля летит, несет груду писем — одно разорванное — плачет. — «Аля, он умер?» — «Нет, нет, читайте!» Сидим на скалах над морем. Читаю письмо. Письмо от Аси: — «Даже теперь, стоя у распахнутых ворот, ведущих во все миры, он еще…»
(Письмо от Аси — о С<ереже> — Плачу.)
___
Обрываю ремень на какой-то кровати.— Качалась, велели слезть, не слезала.— Меня кладут на пол, на доску, буду тянуть жилы. А<нто-коль>ский верен — целует — ложится рядом.
___
Простонародный театр. Кто-то занял чье-то место, кто-то негодует, я ввязываюсь:
Тот, грубо: — «Вы думаете — Вам прежнее время?»
Я: — «Во все времена и в самых революц<ионных> странах всегда уступали место женщинам.»
(Одобрительное: — «Да, да, да!» — «Верно, верно!»)
— «Да, но он толкался!»
Я: — «А у нас не толкались!»
Он: — «То, что Вы говорите может отразиться неблагоприятно на Вашем историческом процессе!»
(Восторженные, сочувствующие мне лица.)
Я, доверчиво: — «Я ведь баба — значит — дура, не надо на меня сердиться!»
У того лицо проясняется, все смеются.
— Всё.—
___
Каждый поэт, имей он хоть миллиард читателей — для одного единственного, как каждая женщина — имей она хоть тысячу любовников — для одного.
Каждый раз, любя, рвалась умереть за — если уж полное ничтожество — рвалась хотя бы рваться.

103


Никогда — никогда— никогда — не сближалась без близости духовной (хотя бы мнимой!) — и как часто — без близости телесной (доверия).
___
Телесное доверие — это бы я употребила вместо: страсть.
___
Какие-то природные законы во мне нарушены,— как жалко! Мое материнство — моя смута в области пола.
___
Переношу в область пола вещи совсем чуждые: вежливость — обиду — delicatesse de c?ur {сердечную деликатность (фр.).}
(Читаю и толкую шкуру глазами души.)
___
Так напр<имер>: Если я человека не поцелую — обидится.
А если человек не любит C?tesse de Noailles — ножом зарежу! Выходит; C?tesse de Noailles — больше я, чем мое тело.
___
Литература? — Нет! — Какой я «литератор», раз все книги мира — чужие и свои — отдам за один, один маленький язычек костра Иоанны!
Не литература,— а самосжигание.
___
Воображение,— не знаю, как по Чалпанову но по-моему: на границе души и головы, с чуть-уклоном в сторону головы.
___
Всякая моя любовь, (кроме С<ережи>) — Idylte — Elegie — Tragedie — cerebrale.{Идиллия — Элегия — Трагедия — мозговая (фр.).}
___
Какое слово: aurore boreale! {северная аврора (фр.).}— Екатерина II, и Российская Революция!
___

104


Н. Н.! Защитите меня от мира и от самой себя!
___

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1910 1911-1912 1913 1914 1916 1917 1918 1920 1921 1922 1923 1925 1926 1927 1929 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940


Мини сайт служба перевозки лежачих больных komfort03.ru.