Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Тесковой А. А. 15

108
24-го сентября 1938 г.
Paris 15-me,
32, Boulevard Pasteur,
Hotel Innova, ch<ambre> 36
Дорогая Анна Антоновна,
Нет слов, но они должны быть.
— Передо мной лежит Ваша открыточка: белые здания в черных елках — чешская Силезия. Отправлена она 19-го августа, а дошла до меня только нынче, 24-го сентября — между этими датами — всё безумие и всё преступление [Письмо написано в трагические для Чехословакии дни, когда в результате Мюнхенского сговора (с участием Франции) от нее была отторгнута Судетская область и поделена между гитлеровской Германией, буржуазной Венгрией и панской Польшей.].
День и ночь, день и ночь думаю о Чехии, живу в ней, с ней и ею, чувствую изнутри нее: ее лесов и сердец. Вся Чехия сейчас одно огромное человеческое сердце, бьющееся только одним: тем же, чем и мое.
Глубочайшее чувство опозоренности за Францию, но это не Франция: вижу и слышу на улицах и площадях: вся настоящая Франция — и тoлпы и лбы — за Чехию и против себя. Так это дело не кончится.
Вчера, когда я на улице прочла про генерала Faucher [Начальник французской военной миссии в Чехословакии, генерал Фошэ подал в отставку и записался на время войны волонтером в чехословацкую армию] — у меня слезы хлынули: наконец-то!
До последней минуты и в самую последнюю верю — и буду верить — в Россию: в верность ее руки. Россия Чехию сожрать не даст: попомните мое слово. Да и насчет Франции у меня сегодня великие — и радостные — сомнения: не те времена, чтобы несколько слепцов (один, два — и обчелся) вели целый народ-зрячих. Не говоря уже о позоре, который народ на себя принять не хочет. С каждым часом негодование сильней: вчера наше жалкое Issy [Исси-ле-Мулино] (последнее предместье, в котором мы жили) выслало на улицу четыре тысячи манифестантов. А нынче будет — сорок — и кончится громовым скандалом и полным переворотом. Еще ничто не поздно: ничего не кончилось, — все только начинается. ибо французский народ — часу не теряя — спохватился еще до событий. Почитайте газеты — левые и сейчас единственно-праведные, под каждым словом которых о Чехии подписываюсь обеими руками — ибо я их писала, изнутри лба и совести.
А теперь — возьмите следующую страничку и читайте:
Nous sommes un peuple qui devant Ie tyran jamais ne s’est courbe
Et qui jamais n’a accepte d’etre conduit par un homme injuste.
Nous avons conquis la gloire a la pointe de nos lances.
Notre voisin est respecte, et qui vit sous notre egide ne craint rien.
De nos peres nous avons herite de solides epees.
Qui seules representent leurs testaments.
Qui veut nous resister, qu’il resiste; et qui veut nous ceder, qu’il cede.
Nous destinguons la bonne et la mauvaise monnaie.
(El Korayz ibn Onayf)
On nous blame de ce que nous ne soyons pas nombreux.
Je leur reponds: Petit est le nombre des heros!
Mais ils ne sont pas en petit nombre ceux qui sont representes
Par des jeunes gens qui montent a 1’assaut de la gloire —
Et d’etre peu nombreux ne nous nuit guere.
Nous avons une montagne qui abrite ceux que nous protegeons,
Inexpugnable, qui fait baisser les yeux de fatigue.
Sa base repose profondement dans la Terre
Et sa cime s’eleve superbe jusqu’aux etoiles.
Notre race est pure, sans melange, issue
De femmes nobles et des heros.
Nous sommes comme 1’eau des nuages: utiles
A nos semblables: il n’est point d’avares parmi nous.
Nous donnons un dementi aux paroles d’autrui
Et personne ne peut dementir notre dire.
Si un d’entre nous vient a perire, un autre se leve
Eloquent, mettant en action les propos des ames hautes.
Notre feu est toujours allume pour accueillir le voyageur
Et jamais hote n’eut a ce plaindre de notre hospitable.
(El Samaoual)
Qui dispense ses biens pour preserver sa gloire
La preserve, et qui ne repudie pas l’insulte, est insulte;
Qui est fidele a son serment ne saurait etre juge,
Qui n’honore pas son ame, ne peut etre honore!
Qui ne protege pas son champ par les armes, est perdu.
La langue et le coeur, l’homme est fait de ces deux moities.
Le reste, chair et sang, n’est qu’une image.
Si tu es atteint par le malheur
Revets-toi de patience — cela est plus digue.
Surtout garde-toi de te plaindre a tes semblables.
Ainsi tu te plaindrais du Dieu de la misericorde —
a des gens sans misericorde!
Si la fortune te combat — prends patience,
Car la fortune n’a pas de patience.
Prends courage. Jusqu au dernier souffle de ta vie
Cache aux ennemis ton decouragement.
La joie de tes ennemis est de te voie bas et las,
Mais ils sont dans la tristesse a te savoir patient.
C’est un temps difficile — mats il sera suivi par l’abondance.
C’est un malheur — il sera suivi d’une joie prochaine.
Reflechis: un chagrin qui doit passer
Vaut mieux qu’un bonheur qui ne peut pas durer.
Si le malheur te frappe encore, de facon
A rendre vains tes malheurs passes,
Et si apres cela de nouveaux malheurs arrivent
Et si apres cela de nouveaux malheurs arrivent
Qui te font prendre en horreur la vie —
Espere!
Car tes malheurs touchent a leur fin.
Hier m’a fait pleurer,
Auiourd’hui je pleure hier.
Это — арабская поэзия, чистым случаем попавшая мне в руки — в нужную минуту. Все это сказано больше тысячи лет назад.
Хочу знать о Вас и страстно жду весточки. Если бы события нас разъединили — говорю на всякий невозможный случай — знайте, что Вы — всегда со мной — но знайте еще, что я всё сделаю, чтобы и наша внешняя связь не порвалась.
Обнимаю Вас и в Вашем лице — всю мою родную Чехию: “mit dem heimatlichen “prosim” [С отечественным “пожалуйста” (нем.-чешcк.).] — (Rilke).
M.
Мне сейчас — стыдно жить.
И всем сейчас — стыдно жить.
А так как в стыде жить нельзя…
— Верьте в Россию!
Р. S. Полгода назад — здешний ясновидящий Pascal Fortuny — старинный и старомодный старичок с белой бородой — профессор — подошедши ко мне, севшей нарочно подальше, поглубже — сказал:
— Je Vous vois dans une ville ancienne… Beaucoup d’eau… beaucoup d’eau… Vous etes sur un pont — aves des statues… pour ainsi dire… flottantes… Et je vois un crucifix, un tres grand crucifix…
— J’ai bien ete a Prague, Monsieur, mais beaucoup d’eau s’est ecoule sous le Karlov Most depuis que je m’y suis accoudee pour la derniere fois…
[— Я вас вижу в старинном городе… Много воды… много воды… Вы на мосту — со статуями… так сказать… плавающими… И я вижу распятие. очень большое распятие… — Я была в Праге, мсье, но уже много воды протекло под Карловым мостом с тех пор, как я в последний раз на него облокотилась… (фр.).]
Теперь я поняла: он просто видел — будущее (А тогда я обиделась за моего рыцаря — что его не помянул! Обнимите его за меня!)

3-го октября 1938 г

Paris 15-me
32, Boulevard Pasteur, ch<ambre> 36
.
Дорогая Анна Антоновна!
Дней 8 — 10 назад отправила Вам большое письмо, но не знаю, дошло ли: в нем были арабские стихи (по-французски) о великом, свободном, верном слову, народе. Повторю вкратце: Чехия для меня сейчас — среди стран — единственный человек. Все другие — волки и лисы, а медведь, к сожалению — далёк. Но — будем надеяться, надеюсь — твердо.
Лучшая Франция: толпы и лбы — думают и чувствуют, как я, а те, что поступают — ничего не чувствуют и — мало думают.
Бесконечно люблю Чехию и бесконечно ей благодарна, но не хочу плакать над ней (над здоровым не плачут, а она, среди стран — единственная здоровая, больны — те!), итак, не хочу плакать над ней, а хочу ее петь.
Мне бесконечно жаль, что у меня нет ни одного отличия, чтобы сейчас их вернуть; швырнуть.
Нынче, среди бесчисленного списка протестующих, с радостью и даже со счастьем прочла имена Francois Joliot и Irene Curie [Фредерик Жолио ( Жолио-Кюри) — ученый-физик и общественный деятель. Ирен Кюри — ученый-радиолог, дочь Марии Кюри], тех, что в этом темном мире продолжают светлейшее и труднейшее дело радия. (Madame Curie, открывшая радий, мать нынешней, сама родилась в угнетенной, затемнённой стране, что не помешало ей — осветить весь мир — а может быть и заставило. Наравне с радием она любила родину. И свободу.) Прочтите книгу о ней ее дочери: Eva Curie — Madame Curie, лучший памятник дочерней любви и человеческого восхищения.
Жду весточки. Поскорее. Надеюсь, что скоро начнут ходить настоящие письма. Получила письмо от Али: вспоминает детство, дремучие леса, игру Вашей мамы. Вас с сестрой, кота Муцика.
Обнимаю Вас от всей души и жду, жду, жду — хотя бы нескольких слов. Ваша открытка из темных лесов — последнее.
M.

24-го октября 1938 г.

Hotel Innova, ch<ambre> 36
Дорогая Анна Антоновна! Ваша открытка — большая радость, переписала ее Але. Счастлива знать, что хоть немножко ободрила Вас в Вашем семейном горе, которому сочувствуют все мои близкие, все когда-либо подошедшие к Вашей семье. Недавно, в кинематографе, я так живо вспомнила Вас и Ваших: секундное видение города — такой красоты, что я просто рот раскрыла (не хватило глаз!). Ряд мостов — где-то среди них — мой, с Рыцарем — точно ряд радуг — меня просто обожгло — красотой! Подпись: Прага. И я подумала: чтобы любить город, нужно никого в нем не любить, не иметь в нем любви, кроме него: его любить — тогда и полюбишь и напишешь. (“Любить” беру: неразумно, безумно — любить.) Вы для меня — настоящее лицо Вашего города. (А помните уроки вязания при лунном свете у лесничего? Я — помню…)
Читаю сейчас книжку “По золотой тропе”, надписанную:
“Дорогая М<арина> И<вановна>, мне очень хотелось посвятить Вам эту книгу” — декабрь 1928 г.: 10 лет (вечность!) назад. Книга, как всё этого автора — легкомысленная: слишком много любил, кроме этой “золотой тропы”, но все-таки — ландшафты, имена, кусочки истории, кусочки жизни… Не знаете ли Вы какой-нибудь другой вещи — в этом роде, но лучше — где бы и история, и география, и легенды — лучше всего: книга для юношества, хорошо бы — с картинами, можно, в кр<айнем> случае, и на чешском: со словарем — справлюсь. Вроде: Родной край, для больших детей, мне это бы очень пригодилось для одной моей литературной мечты. И еще просьба: страстная: пришлите мне большое изображение моего Рыцаря, другое — города, снятого с Градчан [Возвышенная часть Праги, откуда открывается прекрасный вид на пражскую котловину], — чтобы весь город, с рекой и мостами, а м. б. можно и с Градчанами? Словом, Вам виднее, но не снимок с картины и не цветное, а хорошую точную фотографию. Эти два изображения следовали бы за мной повсюду, как та каменная пряха из Шартрского собора: уже 500 лет — в живом солнечном луче — сидит и прядет…
Вы мне однажды — тоже десять лет назад! — уже посылали Рыцаря (большого, во весь рост), но у меня его тогда вымолил покойный Н. П. Гронский, и я сейчас давно уже — и тщетно — ищу его следов. (Часть вещей взяла мать, часть — отец, часть — сестра, часть — друзья…) Я бы хотела с очень ясным лицом, чтобы видны были черты и чтобы сам он был большой: поменьше фону и побольше его: большую фигуру. — Если мыслимо. — Очень, очень буду счастлива: заветная мечта, здесь — неосуществимая. И — поскорее!
О, как я скучаю по Праге и зачем я оттуда уехала?! Думала — на две недели, а вышло — 13 лет. 1-го ноября будет ровно 13 лет, как мы: Аля, Мур, я — въехали в Париж. Мур был в Вашем голубом, медвежьем, вязаном костюме и таком же колпачке. Было ему — ровно — день в день — 9 месяцев. — Тринадцать лет назад. Обнимаю Вас и сестру, всегда и во всем — с Вами. Сердечный привет от Мура.
М.
Рыцаря — тоже фотографию, не снимок с картины!!!

10-го ноября 1938 г.

Hotel Innova,
Дорогая Анна Антоновна! Все получила — и книгу и открытку. Книга-чудесная, как раз то, что мне нужно, и бесконечно Вам за нее благодарна, не расстанусь с ней никогда. Здесь, кстати, на днях пойдет пьеса Карла Чапека [пьеса “L’Epoque ou nous vivons” (“Время, в котором мы живем”)] в театре Rideau de Paris, и, как Вы наверное знаете, ведется лучшей частью интеллигенции горячая кампания за присуждение ему нобелевской премии, есть подпись Joliot-Curie (обоих, неизменно присущая под всяким правым делом: они для меня, некий барометр правды). О Рыцаре не беспокойтесь: пришлите мне, если есть простую открытку, где он возможно крупнее и яснее, чтобы можно было увеличить, это мне сделают, и будет у меня большой Рыцарь. Только не туманную (художественную), а простую фотографию, по возможности face. Очень рада, что дошло мое большое письмо, арабские стихи остаются в силе. А вот еще одна хорошая строка, из Мистраля [Мистраль Фредерик — французский поэт.]. — Croire mere a la victoire! [Больше верить в победу! (фр.)] — и прочла я ее в вечер того дня, утром которого кому-то сказала: — “Я даже не выношу, Чтобы ее жалели, только верили!” и вдруг, у Мистраля (читаю в переводе: писал на провансальском) этот возглас. Книгу показываю всем друзьям, и даже недрузьям, и даже недрузья — чувствуют. А на другом языке я бы сейчас ее и читать не стала. Я тоже (в первый раз в жизни!) читаю все газеты, и первый вопрос, утром. Муру, приходящему с газетой: — А что с Чехией? Вижу ее часто в кинематографе, к сожалению — слишком коротко, и стараюсь понять: что за стенами домов — таких старых, таких испытанных, столько видавших — и перестоявших. А в магазинах (Uni-Prix), когда что-нибудь нужно, рука неизменно тянется — к чешскому: будь то эмалированная кружка или деревянные пуговицы, т. е.: сначала понравится, а потом, на обороте: “Made in Tchecoslovaquie” [“Сделано в Чехословакии” (англ.-фр.).]. Вот и сейчас пью из такой эмалир<ованной> кружки. И недавно, у знакомой выменяла кожаный кошелек, на картонную коробочку для булавок, с вытесненной надписью:
Praha, Vaclavske nam<esti> и Musea. Всё это, конечно, чепуха, но такою чепухой любовь — живет. Если бы я могла, у меня все бы было — чешское. Вы пишете о прохладности друзей — о 20-ти годах дружбы — эх! — Я давно отказалась понять других: всё по-другому, не с чего начать. Напр<имер>, вдова недавно умершего русск<ого>писателя, живущая только им, не едет 1-го и 2-го ноября на кладбище, п. ч. очереди на автобус, и ее могила в эти дни, когда у всех гости, остается — одна. Потому что трудно сесть на автобус. Убейте — не пойму. Любовь — дело, кто только чувствует — не любит: любит — свои чувства.
Чтo мне Вам прислать отсюда, дорогая Анна Антоновна? П. ч. изредка бывают оказии. Есть чудесные книги: Шартр, Реймс, раннее средневековье: не читать: только глядеть. Но м. б. у Вас есть какое-нибудь предпочтение? Отзовитесь непременно. И знайте, что из Ваших русских друзей я все эти месяцы от Вас не выходила.
О себе: живу как во сне, почти не пишу: почти все пришлось раздать по рукам — и руки опускаются. “Et pourtant il у avait quelque chose — la!” [А все же там кое-что было! (фр.)] (А. Шенье, указывая на лоб). Потом поймете. — Читаю сейчас, первый раз в жизни, полную Хижину дяди Тома: отличная книга, мужественная и — вполне современная [автор американская писательница Г. Бичер-Стоу.]. Прочла Le J. Suss [Еврей Зюсс (фр.).] — Фейхтвангера: тоже современно. Все обиды — стары как мир… <…>
…Целую Вас крепко и бесконечно благодарна за чудесную книгу о чудной стране. Пишите!
МЦ.

24-го ноября 1938 г
Hotel Innova
.
Дорогая Анна Антоновна! Вот — стихи [К письму были приложены три стихотворения из цикла “Стихи к Чехии”: 1. “Полон и просторен…”, 2. “Горы — турам поприще…”, 3. “Есть на карте — место…”]. Пометка к третьему стихотворению (если неясно): — Есть в груди народов-язва: наш убит! То есть народы эту беду оплакивают — как свою, ибо радости от этой беды не будет ни одному народу: только — лицам. И не только как свою (оплакивают) — и как свою будущую, если не… Но отсутствие выводов не только свойство народов и народа, а и так называемых “культурных людей”. — “Какой ужас — опять отобрали 60 поселков…” “Какой ужас с евреями!”… “Какой ужас — вместо 65 сант<имов> — марки — 90 сантимов!” И все — “ужас”, а почему все эти ужасы, и почему они все вместе — никто (из моего окружения: культурного: пишущего) не хочет понять — и даже вопроса не ставит — слишком боясь услышать ответ. Все это то же малодушие, и косность, и жир (или — тяга к нему!) — которые сделали то — что сделано. Я в цельности и зрячести своего негодования — совершенно одинока. Я не хочу, чтобы всех их — жалели: нельзя жалеть живого, зарытого в яму: нужно живого — выкопать, а зарывшего — положить. Такая жалость — откупиться. — “Какой ужас!” — нет, ты мне скажи — какой ужас, и, поняв, уйди от тех, кто его делают или ему сочувствуют. А то: — “Да, ужасно, бедная Прага”, а оказывается — роман с черносотенцем, только и мечтающим вернуться к себе с чужими штыками или — просто пудрит нос (дама), а господин продолжает читать Возрождение [Газету “Возрождение”.] и жать руку-черт знает кому. В лучшем случае — слабоумие, но видя, как все отлично умеют устраивать свои дела, как отлично в них разбираются — не верю в этот “лучший случай”. Просто — lachete [Подлость (фр.).]: то, что (нынешним) миром движет.
Я вчера — после очень долгого промежутка — виделась с М<арком> Л<ьвовичем>, и мы во всем с ним спелись. Но такие беседы — раз в год, а “жить” мне приходится — с такими другими! Вернее — живу одна, с собой, с другими — не живу: или бьюсь о них лбом — как об стену — или молчу. Я думаю, что худшая болезнь души — корысть. И страх. Корысть и страх.
Теперь, дорогая Анна Антоновна, большая просьба: 1. напишите мне, где именно, в точности, у Вас добывается радий? М<арк> Л<ьвович> назвал Иохимов [Иохимов — город Яхимов], но это наверное город?

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941