Страницы
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

С. Н. Андрониковой-Гальперн 10

91

Медон, 23-го Октября 1931 г.
Дорогая Саломея!
On Vous prie par des paroles, Vous reponder par des actes : только что письмо от Синезубова, – Вы представляете себе какое!1 Его Вы, в случае чего, предъявите на страшном суде.
А вторым (первым в порядке дней) act’oм, т. е. «Les Tricots», по-своему осчастливлена Аля и – рикошетом – я, потому что у меня будет чудная фуфайка2.
Словом (тьфу, тьфу!) все к лучшему. Бесконечно-рады, С<ергей> Я<ковлевич> и я, за Синезубова, это сейчас абсолютно-счастливый человек. Ему, кроме работы в Париже, ничего не нужно. Кстати, это выкормыш того странного монаха3, который у Вас что-то унес. Монах сейчас священник в Марселе и обучает маленьких детей (как уносить – подальше).
Статья моя (NB! целая книга) об искусстве кончена, если разрешите посвящаю ее Вам: знаю, что во всех пунктах спорная, а в целом неотразимая (как все очень живое, как я сама).
Обнимаю Вас и бесконечно благодарю
МЦ.

92

Медон, 17-го ноября 1931 г.
Дорогая Саломея!
Во-первых – огромное спасибо за Синезубова: счастливее человека
нет.
Во-вторых – статью Искусство при свете совести я мысленно посвятила Вам с первой секунды нашего последнего разговора – до всяких Синезубовых.
В-третьих – статью, а не поэму, потому что высоких поэм у меня, кажется, нет – (вообще, кажется, нет!) – а статья определенно на высокий лад, без обольщений (неисполненных, никогда, искусством обещаний).
В-четвертых – очень хочу повидаться (нумерация по срочности выяснения: не хочу думать, что Вы думаете, что я что-нибудь способна сделать в благодарность за поступок (С<инезубо>ва), а не за сущность (Вас самоё, безотносительно меня и С<инезубо>ва).
В-пятых: С<ергей> Я<ковлевич> фабрикует картон для домов: тепло-хладо-звуко-непроницаемый. (Этот картон – почему-то – из стекла.) Изобретение не его. Он – только руки.
В-шестых и кажется в последних – скромная просьба об иждивении (слово, привезенное мною из Чехии и понятное только русским студентам и профессорам – и ВАМ! <)>
Нет – и, в-седьмых, нашлось! – как только кончу переписку статьи, дам ее Вам на прочтение, взяв слово, что дочитаете до конца.
Целую Вас, С<ергей> Я<ковлевич> сердечно приветствует.
МЦ.
Мур Вас помнит и изредка делает попытки проникнуть к Вам в гости.

93

Медон,<конец ноября – начало декабря 1931>1, суббота
Дорогая Саломея!
Это письмо Вы должны были получить вчера, т. е. не это, а потерянное: потеряла в доме и найду через год.
Повторю вкратце:
Не писала Вам сначала, п. ч. со дня на день ждала иждивения, а потом, чтобы не звучало как напоминание, но все время о Вас думала, вернее думала, что Вы считаете меня свиньей.
Очень хочу повидаться, давайте на через-следующей неделе, когда хотите, на этой я должна допереписать свою статью (м. б. возьмут сербы (!)2 – очень большая и статья и работа, а времени мало: вчера заболел Мур (желудочное, с рвотой и жаром: три дня ели одну чечевицу «lentilles russes» , вот а засорился). Нынче жар уже меньше (вчера вечером было под сорок), заняли немножко денег и купили слабительного.
С<ергей> Я<ковлевич> служит, но службу выселили с квартиры (с huissier! ) С<ережа> спасал динамомашину и материалы. Потому временно не платят, но потом кажется опять будут (200 фр<анков> в неделю, больше у нас нет ничего, а сейчас просто ничего).
Итак жду Вашего зова от понедельника той недели, когда хотите.
Целую Вас и очень люблю
МЦ.

94

Медон, 29-го декабря 1931 г.
Дорогая Саломея,
Обращаюсь к Вам с очередной просьбой, а именно: не могли бы Вы поспособствовать Алиному устроению в какой-нибудь модный журнал (figurines) . Она очень талантлива как раз в фигуре, линии и т. д. и не сомневаюсь, что была бы принята – если была бы двинута. Вся надежда сейчас на ее заработки: мои Вы знаете (NB! вечер дал всего 200 фр<анков>, а 1-го терм – 1300 фр<анков>, а С<ергей> Я<ковлевич> своим картоном вырабатывает всего 200 фр<анков> в неделю да и то с задержками и перерывами в работе. Сейчас например две недели перерыву, т. е. две недели не будет ничего. Положение отчаянное, вот я и подумала, что м. б. Вы что-нибудь сможете сделать для Али.
Ее рисунки ничуть не хуже хороших профессиональных, а – была бы надежда на устройство – после месяца «figurines» в школе она бы многих просто забила. Не материнское самомнение, а мнение знающих.
Подумайте об этом, милая Саломея, тогда она с 1-го января записалась бы на курс figurines и к 1-му февраля могла бы уже подать мастерские вещи.
Другого исхода не вижу. Если бы Вы захотели, она могла бы Вам привезти показать имеющееся.
Простите за зверский эгоизм письма, но мы по-настоящему тонем.
Целую Вас.
МЦ.

95

Медон, 22-го февраля 1932 г.
2, Аv<епие> Jeanne d’Arc

Милая Саломея,
(Помните: Шаломея – от: шалая).
Вы меня совсем забыли, никогда не зовете в гости и я даже немножко обижена (что без меня так окончательно-хорошо обходятся).
Хотя знаю, что Вы служите, а может быть и хвораете.
Поэтому не зовите меня скоро, но когда-нибудь все-таки позовите.

Дела наши гиблые, гиблейшие… 1-го апреля переезд – мы уже отказались, ибо вытянуть не можем – пока неизвестно куда. Жалею лес, которым утешалась.
Обнимаю Вас и жду весточки, спасибо за Алю, что вы думаете о ее хронических лошадях?
Сердечный привет от всех, Мура включая, Вы единственное женское существо, про которое он говорит: ничего себе (высшая хвала!).
МЦ.
<Наверху – рисунок лошади; внизу – приписка:>
Дорогая Саломея Николаевна, нет ли у Вас книги «La belle saison» Martin du Gard’a? 1 На эту книгу объявлен конкурс иллюстраций, у нас ее нет, купить, конечно, не на что; и вот ищу по знакомым. Целую крепко. Аля.

96

Meudon (S. et О.) 2, Av<enue> Jeanne d’Arc
11-го марта 1932 г.

Дорогая Саломея, завтра еду в Брюссель читать уже знакомый Вам доклад «Поэт и время»1 в Клубе Русских Евреев (приглашение). Поэтому в понедельник быть у Вас не смогу – возможно, что задержусь на несколько дней в попытке устроить французский вечер.
Положение наше отчаянное: с квартиры съезжаем 1-го, не платили 2 месяца, итого 900 фр<анков>, сняли другую в Кламаре2, дешевле нашей на тысячу, исходив предварительно все окрестности. 1-го должны внести тысячу фр<анков> за триместр (нашли без залога). Из Бельгии привезу немного, – знаю от уже ездивших по тому же приглашению, немного подработает и С<ергей> Я<ковлевич>, но все это конечно не составит и половины. Без уплаты здесь – не выпустят, а без уплаты там – не впустят. А еще переезд.
Воплю о помощи на все стороны, воплю и к Вам: милая Саломея, выручите еще раз, соберите что можете – иначе нам совсем погибать.
По возвращении из Брюсселя спишусь с Вами, когда встретиться. Желаю здоровья и приличного самочувствия – у меня от всех этих лестниц, этажей, debarras’ ков с окном и без, достоверных жеранов и призрачных hussiers – несколько безумное.
Обнимаю Вас
МЦ.

97

Meudon (S. et O.)
2, Av<enue> Jeanne d’Arc
18-го марта 1932 г.

Дорогая Саломея,
Обращаюсь к Вам со следующей отчаянной просьбой: я только что из Бельгии, из поездки ничего не вышло: 250 бельг<ийских> франк<ов> вместо 500 франц<узских>, на которые рассчитывала и вправе была рассчитывать.
Подробности моих злоключений – устно.
Пока же: 1-го, т. е. через 12 дней, мы должны выехать и въехать, ибо подписала новому хозяину обязательство, как и он – нам.
Плата с триместрами, т. е. при въезде нужно внести ровно тысячу.
Здесь мы не платили два месяца, итого 866 фр<анков>, словом (переезд включая) необходимы две полных тысячи. Тысячу надеюсь сколотить из предполагаемого на днях заработка С<ергея> Я<ковлевича>, авансов в Воле России1 и одном сербском журнале2 и ряде частных заёмов по 50 или возле-франков. Но второй тысячи нет и быть не может, наши возможности исчерпаны досуха. Д<митрий> П<етрович> прислал 2 фунта, которые уйдут на жизнь, – до 1-го. В доме голод и холод.
Дорогая Саломея, сделайте чудо, иначе мы по-настоящему погибли. Вещей без уплаты здесь естественно не выпустят, вообще – тупик.
Целую Вас и воплю о помощи.
МЦ.
Самое ужасное, что у нас всего 12 дней.

98

Clamart (Seine)
101, Rue Condorcet
Дорогая Саломея!
Сердечная просьба: 26-го мой доклад – Искусство при свете Совести1 (помните разговор осенью? то самое). Посылаю Вам 10 билетов с просьбой по возможности распространить – чем дороже, тем лучше, но не меньше 10 фр<анков> билет. Мы в самой черной нищете, живем вчетвером на Алины еженедельные 40 фр<анков> (figurines), то есть – гибнем. В Париж ходим пешком и т. д.
Оттого не писала и не бывала.
Обнимаю Вас и люблю
МЦ.
16-го мая 1932 г.

99

Clamart (Seine)
101, Rue Condorcet
12-го августа 1932 г.

Дорогая Саломея, видела Вас нынче во сне с такой любовью и такой тоской, с таким безумием любви и тоски, что первая мысль, проснувшись: где же я была все эти годы, раз так могла ее любить (раз, очевидно, так любила), и первое дело, проснувшись – сказать Вам это: и последний сон ночи (снилось под утро) и первую мысль утра.
С Вами было много других. Вы были больны, но на ногах и очень красивы (до растравы, до умилительности), освещение – сумеречное, всё слегка пригашено, чтобы моей тоске (ибо любовь – тоска) одной гореть.
Я все спрашивала, когда я к Вам приду – без всех этих – мне хотелось рухнуть в Вас, как с горы в пропасть, а что там делается с душою – не знаю, но знаю, что она того хочет, ибо тело=самосохранение. – Это была прогулка, даже променада – некий обряд – Вы были окружены (мы были разъединены) какими-то подругами (почти греческий хор) – наперсницами, лиц которых не помню, да и не видела, это был Ваш фон, хор, – но который мне мешал. Но с Вами, совсем близко, у ног, была еще собака – та серая, которая умерла. Еще помню, что Вы превышали всех на голову, что подруги, охранявшие и скрывавшие – скрыть не могли. (У меня чувство, что я видела во сне Вашу душу. Вы были в белом, просторном, ниспадавшем, струящемся, в платье, непрерывно создаваемом Вашим телом: телом Вашей души.) Воспоминание о Вас в этом сне, как о водоросли в воде: ее движения. Вы были тихо качаемы каким-то морем, которое меня с Вами рознило. – Событий никаких, знаю одно, что я Вас любила до такого исступления (безмолвного), хотела к Вам до такого самозабвения, что сейчас совсем опустошена (переполнена).
Куда со всем этим? К Вам, ибо никогда не поверю, что во сне ошибаются, что сон ошибается, что я во сне могу ошибиться. (Везде – кроме.) Порукой – моя предшествующая сну запись: – Мой любимый вид общения – сон. Сон – это я на полной свободе (неизбежности), тот воздух, который мне необходим, чтобы дышать. Моя погода, мое освещение, мой час суток, мое время года, моя широта и долгота. Только в нем я – я. Остальное – случайность1.

Милая Саломея, если бы я сейчас была у Вас – с Вами – но договаривать бесполезно: Вы меня во сне так не видели, поэтому Вы, эта, меня ту (еще ту!) навряд ли поймете. А та – понимала, и если сразу не отвечала, когда и где, если что-то еще длила и отдаляла, – то с такой всепроникающей нежностью, что я не отдала бы ее ни за одно когда и где.

Милая Саломея, нужно же чтобы семь лет спустя знакомства, Вам, рациональнейшему из существ – я, рациональнейшее из существ…
Если бы я сейчас была с Вами, я наверное – ни рацио, ни семилетие знакомства, ни явная нелепость сна при свете дня – rien n’y tient! – достоверно – знаю себя! – врылась бы в Вас, зарылась бы в Вас, закрылась бы Вами от всего: дня, века, света, о~ Ваших глаз и от собственных, не менее беспощадных. – Сознание (иногда): неузнавание, незнание, забвение.
Саломея, спасибо, я после нынешней ночи на целую тоску: целую себя – богаче, больше, дальше.
Дико будет читать это письмо? Мне еще не дико его писать. Мне было так естественно его – жить.

Саломея, у меня озноб вдоль хребта, вникните: наперсницы, греческий хор, обряд ложноклассической променады, мое ночное видение Вас – точное видение Вас О. М<андельшта>ма2. Значит, прежде всего поэт во мне Вас такой сновидел, значит – правда, значит, Вы та и есть, значит, та – Вы и есть. Не могут же ошибиться двое: один во сне, другой наяву. (Двух поэтов, как вообще ПОЭТОВ (множественного) нет, есть один: он всё тот же.)
Нынче ночью Вы были точным лицом моей тоски, так давно уже не заимствовавшей лиц: ни мужских, ни женских. И – озарение: ах, вот почему тогда, семь лет назад, Д. П. С<вятополк>-М<ирский> не хотел нас знакомить. Но – откуда он взял (знал) меня – ту, не ночующую даже в моих стихах, только в снах, которых ведь он – не знал, меня в которых – ведь – не знал: меня – сновидящую? А как он был прозорлив в своей ревности (за семь лет вперед!) и как дико неправ – ибо так, так, так любить, как я Вас любила в своем нынешнем сне (так – невозможно) – я никогда не могла бы – что, его! – никого, ни одного его, ни на каком яву. Только женщину (свое). Только во сне (на свободе).
Ибо лицо моей тоски – женское.

Милая Саломея, это письмо глубоко-беспоследственно. Что с этим делать в жизни? И если бы я даже знала что – то: что с этим сделает жизнь! (И вот уже строки:) Сознанье? Дознанье
– и дальше:
Дознанье сознанья
– и еще:
До – знанье (наперед – знанье) обратное дознанью (post fact’ному, т. е. посмертному), игра не слов, а смыслов – и вовсе не игра.

Мне сегодня дали прочесть в газете статью Адамовича о стихах3, где он говорит, что я (М<арина> Ц<ветаева>) хотя и хорошо пишу, но – ничей путь. Саломея! он совершенно прав, только это для меня не упрек, а высшая хвала, т. е. правда обо мне, о правде поэтов сказавшей: «Правда поэтов – тропа, зарастающая по следам»4. Так и моя (сонная, данная правда о Вас, правда меня к Вам когда-нибудь зарастет, во я нарочно не иду, стою посереди своего сна как посереди леса, спиной ощущая, что та – Вы (ТЫ – Вы!) еще там (здесь).
Саломея, Вы сухи, Вы сплошная сушь (кактус), и моя сушь по сравнению с Вашей – подводная яма. Я никогда, ни разу за все семь лет не видела Вас что-нибудь до самозабвения любящей, но раз я Вас, именно Вас, без всякого внешнего повода, о Вас не думая и даже – забыв – Вас такой видела, та Вы есть, другая Вы – есть. Иначе вся я, с моими стихами и снами, ничего не стою, вся – мимо.

Кончаю в грозу, под такие же удары грома, как внутри, под встречные удары сердца и грома, под такие же молнии, как молния моего прозрения – Вас: себя к Вам. Ибо – оцените такт моего сердца, хотя и громового. – Вы меня во сне вовсе не так любили (так любить двоим – нельзя, места нет!).
– Саломея, электричество погасло, чтобы одни молнии! пишу в грозовой темноте – итак: Вы меня в моем сне вовсе и не любили, Вы просто ходили зачарованная моей любовью, Вы ходили, чтобы я на Вас смотрела, Вы просто красовались, но не тем кобылицыным красованием красавиц, а красотою любимого и невозможного существа.

Милая Саломея, письмо не кончается, оно единственное, первое и последнее от меня (во всем охвате вещи) к Вам (во всем охвате – Вашем, который знаете только Вы). И даже когда кончится – как нынешний сон и, сейчас, гроза, – внутри не кончится – долго. Я всё буду ходить и говорить Вам – всё то же бесполезное, беспоследственное, беспомощное, божественное слово.
Милая Саломея, лучше не отвечайте. Что на это можно ответить? Ведь это не вопрос – и не просьба – просто лоскут неба любви. Даю Вам его – в ответ на всё, целое, которое в том (уже – том!) сне дали мне – Вы.

Знаю еще одно, что при следующей встрече – через день или через год – или: через год и день (срок для найденной вещи и запретный срок всех сказок!) – на людях, одна, где и когда бы я с Вами ни встретилась, я буду (внутри себя) глядеть на Вас иначе, чем все эти семь лет глядела, может быть вовсе потуплю глаза – от невозможности скрыть – от безнадежности сказать.
Марина
P. S. – 14-го авг<уста> 1932 г.
Но все-таки (сознаю свое малодушие) хочу знать, Саломея, о Вас: где Вы и что и как Ваше здоровье и чему Вы радуетесь и радуетесь ли.
Ведь не могу же я сразу (два дня прошло) утратить Вас – всю. Видите – обычная сделка с жизнью.

Еще одно: помните, Вы как-то целый вечер воевали с каким-то платочком (нашейным), вся прелесть которого якобы долженствовавшая состоять в его непринужденности. – Не могу носить неприкаянных вещей! – так Вы, кажется, сказали и, наконец с отвращением – его сняли. Вспомнила это, вспоминая ту – Вашего ночного шествия (вдоль моей Души!) – одежду, явно – не Вашу, ибо явно – наброшенную. И Вы, Саломея, в моем сне были на свободе, на той, которую в жизни не только не ищете – не выносите.
Ах и под самый конец – листка и сна – поняла: это были просто Елисейские Поля, не эти – те, и только потому я все семь лет подряд ничего не видела, что не вслушалась в смысл слова.
<Приписка на полях:>
(NB! Причем – Theodore Deck?!)5

100

Дорогая Саломея,
Простите, что начинаю с просьбы. 13-го, в четверг (Maison de la Mutualite) мой вечер – вернее вечер моей памяти о М. Волошине1. А 15-го – терм. Посылаю Вам 10 билетов с горячей просьбой по возможности распространить.
Дела мои очень плохи.
Обнимаю Вас.
МЦ.
Clamart
101, Rue Condorcet
6-го окт<ября> 1932 г.


91

1 Хлопоты по продлению визы Н. В. Синеэубову увенчались успехом. См. предыдущие письма.
2 См. предыдущее письмо.
3 Речь идет о А. А. Чаброве (Подгаецком). О нем см. комментарий к поэме «Переулочки» (т. 3).

93

1 Датируется по содержанию.
2 …сербы – белградский журнал «Руски архив». Часть статьи «Искусство при свете совести» была опубликована в № 16/17 журнала за 1932 г. (под названием «Поэт и Время»), другая часть (под своим названием) – в № 18/19 за тот же год. См. также т. 5.

95

1 Мартен дю Гар Роже (1881 – 1958) – французский писатель, автор известной хроники «Семья Тибо».

96

1 С этим докладом Цветаева уже выступила 21 января 1932 г. в Париже. См. письмо 64 к А. А. Тесковой и комментарий 6 к нему (т. 6).
2 См. также письмо 65 к А. А. Тесковой (т. 6).
97

1 В «Воле России» готовилась публикация статьи «Поэт и время». Была напечатана в № 1/3 за 1932 г. На этом выпуске существование журнала прекратилось.
2 См. комментарий 2 к письму 93.

98

1 Доклад Цветаевой «Искусство при свете совести» состоялся 26 мая 1932 г. в Доме Мютюалите (24, rue Saint-Victor). Содержание доклада: «Искусство есть та же природа. – Бесцельность, вненравственность и безответственность искусства. – Пушкинский гимн Чуме. – Поход Толстого на искусство. – Гоголь, жгущий Мертвые Души. – Поэт – орудие стихий. – Какова правда поэтов. – Состояние творчества есть состояние наваждения. – Кого, за что и кому судить. – Заключение». (См. «Искусство при свете совести», т. 5.) В качестве оппонентов были приглашены: Г. Адамович, Вадим Андреев, К. Бальмонт, кн. С. Волконский, Е. Зноско-Боровский, Н. Оцуп, М. Слоним, В. Сосинский, Г. Федотов, А. Эйснер. (Последние новости. 1932. 22 мая.)
99

1 На тему «Сон в жизни и творчестве М. Цветаевой» см. статью Е. О. Айзенштейн в сб.: Цветаева М. Статьи и тексты. Wien, 1992. (Wiener slawistischer Almanach. Sonderband 32.) С. 121 – 134.
2 Ср. стихотворение О. Мандельштама «Соломинка» (1916), обращенное к С. Н. Андрониковой-Гальперн. (Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Худож. лит. 1990. С. 110 – 111.)
3 В своей статье «Стихи» Адамович писал: «Авторы… больше не знают и не понимают, как надо писать. Но как писать не надо – это они знают, чувствуют и понимают отлично… <…> Случается, им указывают, с упреком и укором: «вот Марина Цветаева, например, вот поэт Божьею милостью: Сила, страсть, напор, новизна!» Они глядят на Марину Цветаеву, но остаются при прежнем своем недоумении: нет, так нельзя писать, это-то уж ни в каком случае не путь… Поклонники Цветаевой, конечно, немедленно спрашивают, с заранее торжествующей запальчивостью: скажите, а как же «надо»? – «Не знаем. Но, наверно, не так: это не выход. Лучше молчание». (Последние новости. 1932. 11 августа.)
4 Цитата из главы «Правда поэтов» статьи «Искусство при свете совести» (т. 5).
5 Письмо написано на бланках, имеющих в верхнем правом углу надпись: «3. VILLA THEODORE DECK. XV». Villa Theodore Deck – маленькая улица в 15-м районе Парижа.

100

1 О вечере, посвященном М. Волошину, см. следующее письмо и письмо 66 к А. А. Тесковой и комментарий 3 к нему (т. 6).

Марина Цветаева

Хронологический порядок:
1905 1906 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925
1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941